К диалогу об антисемитизме отца игумена Геннадия (Эйкаловича)

* Из книги «Мысли о разном» (М., Радуга, 1998).

К огромному вопросу о еврействе можно подойти с разных сторон. Поскольку у отца игумена Геннадия речь идет об антисемитизме, постараюсь пойти по пути, который уже назначен. Мне кажется, что следует несколько уточнить не очень ясное сочетание «анти-» и «семитизм». В самом деле, семитизм относится и к девяноста миллионам арабов, тоже семитов, тогда как антисемитизм к ним не относится. Для мысли, выражаемой словом «антисемитизм», больше подходит слово «антиеврейство».

В общем виде для несогласия с чем-то применим термин «антиомега»: приставка «анти» означает «против чего-то», а «омегой» могут быть разные вещи. Один из примеров омеги в Западной Европе одиннадцатого — тринадцатого веков — катары, вызвавшие своей какой-то действительно диавольской религией волну опасений и ненависти. Они жестоко поплатились за попытку погрузить Европу во тьму демонических культов. Другой пример омеги — национал-социализм. Один народ говорит, что всё только для него, а остальные народы — навоз, удобрение; в лучшем случае этот народ может согласиться, чтоб жили под его опекой, под его руководством; евреев, славян, цыган вообще стричь под одну гребенку. Ясно, что такая омега вызвала «анти», совершенно естественное антиотношение, и национал-социализм тоже постигла кара. Цыгане — маленькая омега — народ довольно безобидный, но живущий по каким-то своим законам. Хорошо, когда цыгане гадают, пляшут, поют в ресторанах; плохо, когда начинают воровать, особенно коней, — и в России над ними такие самосуды устраивали, что не дай Бог. Так что гоже понятно «анти» в их случае. В этих трех случаях мы установили, что омега имела отрицательную направленность по отношению к другим народам и к народам, среди которых жил представляющий ее народ. По третьему закону Ньютона, отрицательное действие со стороны омеги вызывало противодействие со стороны соседнего или окружающего ее народа. Приставка «анти-» уравновешивала омегу с отрицательной направленностью.

То же самое произошло с евреями. Омегу, применимую к ним, назовем «еврейство» («семитизм» — термин неудачный). Антиеврейство, конечно, существует. Дело не в расе, не в каких-то особенных национальных признаках, а в отношении самой омеги, в данном случае евреев, к народам тех стран, где протекала их деятельность. Раз возникла «анти», несомненно, что еврейская омега имела отрицательную направленность для народов, среди которых евреи жили. Например, татары в нашей стране, где сотни народов, не были омегой, вызывающей «анти». Антитатарства не было. Татары устроили нам татарское иго, но, коль скоро оно кончилось, они стали жить у себя в своих губерниях; в старое время ходили по дворам, собирали «шурум-бурум». Их нормальная деятельность была совместима с деятельностью других народов.

Исследуем характер еврейской омеги и причины ее отрицательного воздействия на народы, которые евреев как-то приютили. По моей гипотезе о строении души, монада*, представляющая Я души, залетает в нее в момент зачатия, когда из эманации души отца и матери образуется какой-то зародыш души.

* В моей «Вселенной глазами современного человека» я объясняю, что термин «трансфизический» и идею о том, что монада строит душу, заимствую из рукописи одного нашего современника Д. А Теперь можно назвать его имя. Это Даниил Андреев, сын русского писателя начала нашего века Леонида Андреева. Даниил Андреев — великий визионер. Его рукопись «Роза мира» я читал с большим вниманием еще и потому, что меня вдохновила идея монады в нашей душе. Трансфизический мир, разделенный на адские слои, чистилище, райские слои, где поэт Даниил Андреев гулял в сопровождении другого поэта Александра Блока — Вергилия XX века, впечатляет и убеждает. Идея о монаде в этом блестящем произведении как нельзя лучше пришлась к моей концепции строения души. Понятие монады у меня заменялось Я. Но Я не было выражением монады как вещи. Если мне не пришлось бы встретиться с монадой у Даниила Андреева, то я назвал бы эту вещь «организационным центром» или чем-либо подобным. Слава Богу, что как раз удалось прочесть его рукопись, и я приношу глубокую благодарность Даниилу Андрееву, давшему мне возможность использовать два термина: «монада» («монада» у Лейбница имеет совершенно другое значение) и «трансфизический». Когда я поставил на место центра главной густоты, которой является Я, живую, Богом сотворенную монаду, все стало на свое место. — Примеч. автора.

Вот в этот зародыш души, в эту трансфизическую оболочку попадает монада, причем она выбирает себе по возможности схожих отца или мать, или еще лучше, если обоих вместе. Это не всегда получается, но все-таки черты сходства с душевным складом отца-матери обычно налицо. Итак, монада выбирает себе зачаток, зародыш души, который близок к ней самой. Такова общая схема. В случае с евреями, когда Бог хотел создать народ, который пронес бы единобожие, Он создал и специальную монаду — еврейскую монаду, которая была наделена высокой способностью духовного восприятия: она могла вступать в контакт с Богом. Поэтому у евреев было большое количество пророков. Монада отличалась большой энергией, большой страстью, предприимчивостью, отважностью, умением вести бой и была наделена определенной жесткостью, твердостью, чтобы суметь отстоять то, чего достигла. Бог направил эту монаду в Авраама; когда он был еще халдеем, и она начала попадать в его род, и сделал Он из халдеев евреев. Бог начал вводить в зародыши небольшого круга людей (Авраама, Исаака) эти монады. Он сам выверял наследственные клетки, или, в данном случае, зародыш души, сделал заранее специальное ее построение, и в нее начали проникать еврейские монады, которые Он создал. Народ стал размножаться, шло его формирование. Еврейская монада организует свою душу: от отца, матери, сына, дочери залетает в нее еврейская монада, которая снова формирует еврейскую монаду. В результате получилась сильно выраженная еврейская нация, раса, по моей терминологии — народ. Нация — это единство расы, крови и языка. Народ — трансфизическое понятие. Народ — это взаимодействие душ людей в трансфизическом поле вследствие сходных устремлений; в его формировании участвуют душа и создавшая ее монада.

Еврейский народ был очень ярко выражен. Он был орудием, инструментом Божиим, должным внедрить единобожие, и поэтому был наделен качествами, благодаря которым мог в условиях дикого кочевья противодействовать языческим и развращенным нравам. Он бился в схватках, вырубал себе дорогу, конечно, положив много трудов и допустив спады и срывы, за что его наказывали. И великий еврейский народ прорубил дорогу к единобожию великого невидимого Бога. В этом величайшая заслуга евреев. Еврейский народ осуществил свою историческую миссию. На него, возможно, обижались соседние народы, но евреи, безусловно, тоже могли обижаться: и Вавилон их пленял, и Ассирия, и римляне. Обиды были взаимные. Нельзя сказать, что омега (евреи) была резко направлена против какого-то другого народа. Нет, это была схватка, борьба.

Ветхозаветная часть Истории вполне удалась еврейскому народу. Он был жесток с другими народами при выполнении своей миссии, но в ответ получал еще большую жестокость. Он принес какие-то закономерные облагороженные нормы. Если за какое-то увечье его соседи уничтожали целую семью, то у него все же действовало «око за око, зуб за зуб», что уже было большим шагом вперед. Будем считать, что до рождения Христа все в полном порядке с еврейским народом и с еврейским вопросом. И если, как говорят, уже со времен царя Соломона образовалась диаспора и начала формироваться обособленность еврейского народа, то потому, что еврейские души, еврейские монады объединяли евреев вокруг невидимого, великого, вездесущего Бога. И конечно, если они распылились бы, то не сумели бы удержаться. Ведь монада не какой-то кусок алмаза, который сидит в душе; она — живое, одаренное существо, которое развивается в теле. Если человека ударили кирпичом по черепу и тело замедлило свое развитие, монада при всем своем желании ничего сделать не сможет; если тело даст какого-то идиота, монада будет томиться как пленница или — в лучшем случае — может быть, что-нибудь исправит. Во всяком случае, монада — это не все, что человеку нужно. Человек — сложный организм, представляющий собой монаду, то есть дух, душу, которую сформировала монада, и тело.

За тысячу лет до Рождества Христова, в диаспоре со времен царя Соломона, евреи действовали совершенно закономерно, знали, что делали, выполняли миссию. Евреи существуют приблизительно около четырех тысяч лет. Преимущественно их монады, но также религия и воспитание выработали тип еврея со всеми его сильными качествами, который воспроизводился в каждом поколении. Религия иудейского народа была религией избранного народа Божия.

Когда в двадцатом веке после всех расовых преступлений люди читают Библию, невольно остается впечатление, что тогда тоже существовал какой-то расизм, который они и подвергают осуждению. Это, конечно, поверхностные, внешние признаки; так можно сделать несправедливые заключения. Под слово «раса» подставляют богоизбранный еврейский народ и позволяют себе считать, что Библия наполнена расовым содержанием: преимущество одного народа за счет других. При этом забывают, ЧТО у иудейского народа была величайшая цель, а у Гитлера, когда он вершил свои дела, была низменная цель: свое брюхо набивать. Для исполнения своей цели иудейскому народу пришлось, может быть, даже пойти и на огромную жертву. Иудейская религия для ветхозаветного человека была колоссальным шагом вперед. Это был свет, который две тысячи лет старались законопатить, уничтожить, а он все-таки пробился, нашел свою дорогу. И пришел Иисус Христос.

Почему избранный народ Божий не поверил в Спасителя и произошла трагедия? Тому глубокие корни. Можно объяснить это тем, что очень уж евреи были уверены в том, что их Мессия будет грозный царь, завоеватель, который сделает их владыками всей Вселенной, и они будут судить мир и им руководить. Эта заманчивая перспектива, видимо, взяла верх, и потому их совершенно не устроила проповедь любви, страданий, прощения, которую принес им Спаситель. Во времена Христа она не устроила синедрион, но других потом могла бы устроить. Нет, сопротивление идет упорно. Видимо, дело в монаде. Монада была так создана. Ее не изменить. Она может только сама просветлиться.

У законной области свои законы. Бог не в бирюльки играет. Иначе было бы не развитие, а игра. Он создал монады и перед каждым человеком поставил задачу его усовершенствования, прихода к Богу. На первых порах было необходимо, чтобы еврейская монада была прочно сформирована. Провидение Господне шло дальше: эта монада увлечет евреев не в христианство.

Мы не можем проникать в волю Божию, но можем говорить о последствиях, судить о том, что происходит на наших глазах. После Иисуса Христа иудейская религия стала явным анахронизмом. Она обособляет евреев, делает их враждебными другим народам, называемым ими гоями. В отношении их она разрешает вещи, недопустимые в отношении какого-нибудь еврея. Если какой-то еврей, какой бы он ни был негодяй и подлец, попадает в беду, то, раз он еврей, надо его защищать, стоять за него горой. Это, конечно, не может нравиться ни одному народу, тем более народу, среди которого евреи живут. Если в любом народе плохих людей преследуют, казнят, сажают в тюрьму, почему делать исключение для евреев? Исторически евреи вынуждены были так себя вести, потому что рассуждали следующим образом: если какого-нибудь еврея осудили за преступление, то это накладывает пятно на всех евреев и любой ценой надо этому противостоять, доказать, что он хороший. С одной стороны, сама монада на этом стоит, с другой — формирование с детства. Если это остается сейчас, то это пережиток.

Еврейская омега сама обособилась от народа, с которым живет, проявила к нему отрицательное отношение. Этим объясняется, что отрицательной омеге оказывают противодействие. В данном случае «анти» — ответ на отрицательное воздействие еврейской омеги. А так как еврейская вера в течение двух тысяч лет не ослабевала, а закалялась и еще более твердела в силу всевозможных гонений, переживаний, бедствий, монаде было очень легко строить души евреев. Эти души были сильными, очень крепкими, обладали большими способностями. Они в гетто, кругом гонения. История, предания, воспоминания о всевозможных обидах, хедер воспитывают евреев с детства, сгущают их силы, помогают наладить, организовать душу. И получались люди, которые с ненавистью смотрели на окружающих и с пеной у рта защищали, несмотря ни на что, любого еврея, какой он ни на есть. Открылась возможность представлять евреев гораздо хуже, чем они есть.

Соединение специальной еврейской монады и еврейской религии делает из евреев ударный отряд. При развитии наук их таланты стали особенно хорошо применяться. В Америке девяносто процентов евреев с образованием, в Советском Союзе — семьдесят процентов. Это армия образованных и предприимчивых людей. И если при этом евреи не расположены с добром относиться к коренному населению, то эта омега рождает «анти».

Отец игумен Геннадий цитирует Мартина Бубера: «Мы стали кошмаром нации, и каждая нация желает от нас отделаться». В средние и новые века, даже в начале двадцатого века, христиане шли евреям навстречу, во всяком случае в европейских демократиях. Во Франции, в Голландии евреям дали все права, в Америке тоже. Евреи, которые всё потеряли в России в 1917 году, были далеко не сторонниками Ленина, а скорей Николая II. Дело там шло к отмене черты оседлости. Но о положении евреев в России особый разговор, двумя словами тут не отделаешься, и можно даже обидеть людей, чего уж я никак не хочу. Надо, чтобы была мера истины, правда — пускай горькая, но правда, — и ею мы должны руководствоваться.
Сионисты стремятся строить Израиль. Другие евреи не собираются в Израиль, их не привлекает сионизм, их туда калачом не заманишь, но зато они Израилю деньгами помогают. Ортодоксальные израильские евреи ждут Мессию, государства Израиль не признают; к ним примыкают люди с огромными деньгами и с опасными мыслями: под видом Мессии можно такого антихриста евреям на шею посадить, что они сами не рады будут. Среди евреев большая прослойка тех, кто разрушает общество, в котором живет, марксизмом, социализмом, всякими другими «измами». Еврейская монада хорошо заряжена, воспитание у многих евреев еще иудейское, а если нет настоящего иудейского религиозного воспитания, то еврейскую оборону крепит иудейское национальное воспитание. Евреи все делают с энергией, с умом, с предприимчивостью. В мире они — возмущающая сила, есть в механике такое понятие. Возмущающие силы нужны, иначе можно загнить. Когда будет Общество Независимых, ради Бога, пусть действует возмущающая сила. Но сейчас, когда мы подходим к критической точке нашего мира-маятника, это страшно: все может взлететь на воздух. В век атомных бомб, ракет, подлостей, которые расползлись по земле, простая честность, я уж не говорю о благородном начале, изгнана из человечества. В обиходе, между близкими хорошими людьми, сохраняется постоянство, а чуть подальше — держись за карман. Нам надо искать выход.

Моя гипотеза подсказывает путь, ибо считает, что с помощью религии можно менять строй души. Евреям нужно самим добровольно отказаться от иудейской религии и заменить иудейскую монаду, которая совершенно не ко времени, не для нашей эпохи. Сейчас у ортодоксального еврея явный строй души древнего иудея со всеми его качествами. Если возможно было бы, чтобы вследствие какого-то потрясения или какого-то пророчества верующий еврей перешел в христианство (не сразу; скажем, за одно-два поколения), то он стал бы верующим христианином, который ходит в церковь и молится. Его строй души изменился бы в течение одной жизни, и он, может, стал бы даже христианским святым. Новая, могучая христианская религия дает нужный христианский строй души, и если человек достиг христианского строя души в течение своей жизни, то и у его детей эманация душевной оболочки будет другого строения. А раз люди стали другими, монада должна стать другой. Старая иудейская монада не пойдет уже в такую душу, ей там будет неприятно, тесно; она будет себя чувствовать пленницей. В эту душу пойдет другая монада — переходного, потом христианского типа. Я думаю, что это было бы самое безболезненное решение и для самих евреев, и для всех окружающих. Но обращение евреев в настоящих христиан должно быть добровольным. Бессмысленно такую операцию проводить насильно, по принуждению.

По моей гипотезе, в душе тончайшие трансфизические структуры, алмазные и жемчужные горы. Человек сам, своей религиозной жизнью, своей религиозной работой приходит к другому строю души. Я встречал крещеных евреев в лагерях. Другая религия изменила строй души евреев, и не исключено, что в душах их детей уже другая монада. Но об этом в другой раз.

В сталинских лагерях преобладали евреи-безбожники, советские евреи. Все знали, что я христианин, но должен сказать, что моя вера в Бога не вызывала ненависти. У меня с евреями были прекрасные отношения. Но все-таки было несколько ортодоксальных верующих евреев, можно сказать, древних иудеев, из местечек, из гетто Польши, Литвы, которые, я замечал, относились ко мне с ненавистью только потому, что я был христианином.

О моем друге, Борисе Рейхесе, я пишу в своих лагерных записках, в главке «Белый и голубой». Борис был свой в доску. Он был нашей выучки, за вычетом того, что был атеистом. Об иудейской религии он никакого представления не имел, но об иудейской истории, еврейской нации, еврейском народе он нам кое-что рассказывал, и это было интересно. Он был сионистом, ему очень нравился Жаботинский.

В лагерях никакой национальной розни не было между евреями и неевреями. Мы были братья. Мы смотрели иначе, у нас были другие характеристики: стукач, негодяй по своей природе, не может держать своего слова, вор. А еврей ли ты, болгарин ли — да Господь с тобой. Мы миролюбиво относились к тем, кто верил в Бога, это гораздо лучше, чем быть безбожником. Евреи-безбожники были совершенно индифферентны к национальной розни.

Надо внести уточнение. Я против сектантства, но в условиях Советского Союза лучше быть сектантом, чем безбожником, потому что, конечно, направленность сектанта к Богу не сравнить с направленностью безбожника от Бога. Не сравнить также враждебного Ему безбожника еврея и ортодокса еврея иудейской веры. Конечно, сравнение надо вести при прочих равных условиях. Случай еврея-ортодокса и еврея-безбожника, который в ЧК полез, сомнений не вызывает. Сравнивать надо братьев, близких по своему уровню, задаткам, способностям, с точки зрения продвижения к христианству. Еврей-безбожник ближе, чем ортодоксальный еврей, к усовершенствованию самого себя и, соответственно, ближе к христианству. Он на переходном этапе, ему легко перейти в христианство, принять его. Гораздо труднее ему принять иудейскую веру. Существование Израиля это показало. В нем делают все, чтобы люди пришли к иудейской вере, но мне кажется, что многие очень далеки от нее. Они соблюдают субботу, потому что она узаконена и другого выхода нет. Но люди не рвутся к иудейской религии, обратное — скорей исключения.

Иудейская религия отстала на две тысячи лет. Трудно на людей надевать ее аркан со всеми правилами и предупреждениями. Я был в Израиле, общался с разными людьми, посетил религиозные школы, где учатся милые дети в ермолочках. Но по плодам надо мерять, а они дают разъединение. Это нехорошо, особенно в наше время. В журнале «Менора»*, выходящем в Израиле на русском языке, можно получить правильное впечатление об иудейской религии из некоторых статей религиозных еврейских мыслителей. Но архаизм, когда считают, что еврей обязательно должен жениться на еврейке, и если он не женился на еврейке, то не может быть гражданином Израиля. Отец Даниил Руфайзен, католический монах, который спас чуть ли не двести евреев, живет в Израиле, но, когда я был там в семьдесят третьем году, ему не дали права быть его гражданином. Если еврей или какой-нибудь человек занимается миссионерской деятельностью в Израиле, то это тоже преступление. В этом вопросе иудейская религия несовременна, сами евреи ее немножко стесняются или пожимают плечами. Я не хочу никого обидеть, я просто делюсь моими наблюдениями и впечатлением, которые я вынес из чтения на русском языке еврейских религиозных книг. Мартину Буберу в данном случае карты в руки, а он, скорее, говорит в том же смысле, что и я.

* Журнал был основан в 1972 году Павлом Гольдштейном, 17 лет пробывшим в сталинских лагерях. (См. его книгу «Точка опоры». Иерусалим, 1982.)

Очень уж крепкой была еврейская монада, а ее соединение с религией, их взаимовлияние затормозили переход евреев в просветленное полностью христианское состояние.
Сталинские лагеря оказались великолепной лабораторией, конечно чудовищно жестокой, откуда можно черпать, извлекать очень строгие выводы. Я неоднократно обращаюсь к этому источнику. В тех условиях даже плохонький, нехороший человек невысокого морального уровня нередко держался вполне нормально и, хоть заметен был у него всегда какой-то крен, был на общем уровне, не клевал носом. Почему? Я объясняю это тем, что жуткая обстановка, колоссальное количество всяких чудовищных переживаний, плохие условия жизни, непрестанное давление на человека дают ему сотни битов информации в каждую секунду. Как известно, львиная доля идет в подсознание, а до сознания доходит лишь их горстка. Но биты информации, которые не доходят до нашего сознания, быть может, идут в монаду. И если монада ими бомбардируется, то на нее в конце концов это влияет, изменяет не ее характер, но поведение, мнение. Может, но не окончательно, когда эта бомбардировка кончается, все приходит в исходное состояние. Исключение представляли евреи-ортодоксы, у которых монада была защищена с помощью их иудейской религии. Иудейская же монада евреев-атеистов, видимо вследствие бомбардировки битов, тяжелых и неприятных, облагораживалась, смягчалась, переставала быть такой жесткой, и их отношение к людям резко менялось. Полагаю, что объяснение именно в том, что наши монады меняла в нужном направлении бомбардировка огромных количеств битов очень тяжелой информации. На всех это действовало в равной мере. Менялись люди, которые имели какую-то гордость, неприязнь, и ярые антисемиты, с детства в духе антисемитизма воспитанные. Когда эта бомбардировка кончилась, по истечении ряда лет все стало на свое место. Природа битов информации, которые идут в подсознание, еще недостаточно изучена, и есть много оснований думать, что они тоже попадают в душу, следуя схеме рецептор-мозг-душа. В подсознание, конечно, идут биты из физического мира, в надсознание — из трансфизического. Биты, поступающие в подсознание, не доходят до нашего сознания, не осмысливаются нами, и дуга душа-мозг при этом не работает. Но часть этой дуги (рецептор-мозг-душа) работает, и биты действуют, может быть, незаметно прямо на монаду и на густоты сгущения чувств. И когда это доходит до какого-то осязаемого, осознаваемого предела, появляются какие-то осязательные образы, и мы их воспринимаем в виде какого-то переживания, чувства. Я думаю, что моя гипотеза достаточно обоснована*.

Бог троичен в лицах**. С точки зрения универсальных законов природы, которым должна подчиняться Вселенная, во всяком случае в разрезе физического мира и его связи со стороной Бога, которая им управляет, это несомненно. Иначе мы в мире фантастики. Законы природы универсальны. Они — лучи, связь, средство для вмешательства Бога в наш мир. Если мы это допускаем, то мы в мире науки, мире физики, не противоречащем нисколько Божественным откровениям. С точки зрения Божественных откровений о триединстве Бога, которые дал Спаситель, первый закон развития (развитие есть единство борющихся противоположностей) дает совершенно удовлетворительный ответ. Если Бог был бы в одном лице, то как средоточие добра, блага, любви Он обязательно должен был бы в своих пределах содержать какое-то зернышко зла, что невозможно. Бог любви не может в себе содержать зло. Если мы люди веры, нам не надо это доказывать, мы просто верим в это. Если мы идем по пути мысли, поиска, то я предлагаю опираться на универсальные законы природы. Они нам дают ответ: если мы признаем единобожие, то обязательно в Боге должна быть частица зла. Так как это невозможно с точки зрения религии, веры в Бога, немыслимо с позиций всех Божественных откровений, надо прямо сказать, что модель Бога, которую нам дают иудаизм и магометанство, — ошибка. Иудейская религия и магометанская как ее повторение отстали на две тысячи лет. Сейчас их бытие, в сущности говоря, незаконно. Для своей эпохи иудейская религия была приемлема. Но внедрить идею единобожия и еще считать, что Бог в трех лицах, — это превосходило все возможности богоизбранного народа.

* В главе 21 «Теории густот» (см. т. 2. — И.П.) изложены гипотеза зарождения души и модель души. Я придерживаюсь здесь терминов этой главы. — Примеч. автора.
**См. в «Теории густот» главу 8: «Бог един, но троичен в лицах».

В рукописи отца игумена Геннадия о еврейском мессианизме сказано следующее: древние израильтяне не знали учения о личном бессмертии; считалось, что душа умершего еврея прилагается к коллективной душе народа и целый народ был субъектом бессмертия; одновременно все хорошие и дурные дела накладывались тоже на эту коллективную душу, и, следовательно, коллективная душа или страдала, или, наоборот, радовалась в зависимости от количества выполненных добрых или злых дел.

С точки зрения моей гипотезы, которая отвечает современной науке, такая коллективная душа невозможна. Я смог построить модель души, связанной с определенной частью головного мозга, на основании своих изысканий в области пространства и времени. Все явления происходят в пространстве и во времени, и там действует открытый мною закон движения вещей. Это относится и к психическим явлениям. Моя модель души закономерна для основных положений моей гипотезы. Допущение, что человек состоит из монады со своим космическим разумом, который формирует душу, а из души — тело, отвечает как Священному Писанию, так и, в сущности говоря, всем явлениям. Душа человека — нечто совершенно живое и ясное; мы с ней сталкиваемся, и хоть с очень большим трудом, но можем ее изучать.

Но моя гипотеза отрицает термин «душа народа». В главе двадцать первой «Теории густот» объяснено, что душа и мозг все время подвержены взаимному влиянию: душа дает приказ мозгу осмыслить что-то через волевую густоту, совершить какие-то действия; верней, главная густота, монада, отдает приказ в волевую густоту, и волевая густота действует на мозг, который соответствующим образом передаст в нужные рецепторы, органы приказ, и он начинает осуществляться. В этом случае перелив энергии идет из трансфизической души в мозг. В душу также поступают сигналы из физического мира, и перелив энергии идет из физического мира в трансфизическую душу. Эти постоянные переливы вполне закономерны; нарушения закона сохранения энергии в пределах всей Вселенной при этом не происходит, как это показано в главе девятой «Теории густот». Переливы энергии создают небольшую вибрацию трансфизического поля, которое окружает душу человека. Израсходованная душой энергия пополняется из этого трансфизического поля, то есть пополняется всякая убыль энергии, которая ушла из души в мозг. При этом в поле происходит движение, перемещение каких-то частиц, сгущение частиц. Когда люди живут бок о бок, вибрации их полей налагаются друг на друга. Чем сильнее вибрации каждого поля, определенным образом окрашенные, чем сильнее наложение элементарного воздействия каждой души на трансфизическое поле, которое ее окружает, тем сильней общее наложение вибраций. Сумму, совокупность наложения этих вибраций я называю народом. Можно условно, литературно назвать это душой народа.

Вещь, по моему определению, состоит из частиц*, находится в пространстве, во времени и кем-то воспринимается. В душе человека наличествуют эти элементы: душа в пространстве, во времени обладает монадой, состоит из трансфизических частиц и воспринимается данным человеком и окружающими. О воображаемой душе народа можно лишь сказать следующее: у нее есть поле, состоящее из трансфизических частиц, она находится в пространстве и во времени, которое вибрирует сильно или слабо и действительно выражает народные переживания, события. Но она не представляет собой огромного образования с монадами. Мне представляется фантастичным построение модели такой души и ее обоснование. Души народа нет. Есть поле трансфизических частиц, которое может то сильно вибрировать в определенном направлении, то совсем замереть. У сильного народа это поле вибрирует всегда; его вибрации помогают каждому отдельному человеку, и вместе с тем при сильной вибрации людей поле вибрирует более сильно. Когда отдельные вибрации трансфизического поля складываются, народ, как, например, иудеи, имеет ярко выраженную направленность. То же происходит, когда у людей в одном направлении работают их ум, воля,
душа. Например, если народ борется в порыве патриотизма, получается сильное наложение вибраций, дающее сильное выражение народа, дух народа, дух армии.

* Мы говорим «состоит из частиц» о природном образовании, тогда как к изделию или творческому произведению применяем равнозначное словосочетание «построено из частиц». — Примеч. автора.

Говорить о бессмертии воображаемой души народа бессмысленно. Можно говорить о бессмертии души человека, потому что ее бессмертная монада создана Богом. При этом душа как оболочка монады состоит из эфирных, астральных одежд и может сама по себе преобразовываться. Но в воображаемой душе народа никаких монад нет, а просто вибрации. Кончились вибрации — кончилась и душа народа. Были ацтеки, инки, были у них вибрации, но сейчас их вибраций нет и этих народов нет. Нет их души народа ни в пространстве, ни во времени; никем она не воспринимается и тем самым не существует. Поэтому если, как сообщил отец игумен Геннадий в своем труде, в современном иудаизме есть понятие души народа, то это его очень серьезный порок.

Гипотеза о связи души с трансфизическим полем в очень сильной мере облегчает нам понимание пророчеств, получение Божественных откровений: если у монады сильно развитый космический разум, то он может принимать определенно направленные вибрации трансфизического поля; происходит передача каких-то сообщений. Так, огромная монада души Моисея принимала огромные пророческие сведения, совершенно изумительные, гениальные Божественные откровения, которые предвосхитили развитие наук на три тысячи лет.

Все можно объяснить из одного истока. Философы, которые заменяли слово «Бог», старались Его закодировать, назвать абсолютом; в глубине своего сознания они в Него верили, признавали Его. Отец игумен сообщает, что философ Ю. Вронский, которого он ценит, говорит, что «задача человечества состоит в том, чтобы познать абсолют как истину и осуществить Логос как благо». Если это задача человечества, то еще в большей степени это задача философа.

Свою цель я выразил бы несколько более просто на доступном мне самому языке. Во-первых, самое главное — это познать Бога в доступных нам пределах. Мы можем познать Бога только в очень маленькой мере, можем познать лишь какую-то Его часть, которая обращена к физическому миру и с Ним связана; вся остальная часть Бога непознаваема. Во-вторых, задача философа — сделать все возможное, чтобы дать картину Вселенной, в которой из какого-то логического центра должны быть объяснены все существующие явления, те, которые открывает наука сейчас, и те, которые будут открываться дальше. А для этого, естественно, философия должна быть построена в форме гипотез. Время от времени, когда наука уходит вперед, согласно плану лаборатории Бога, гипотезы надо менять. С развитием науки мы должны переосмысливать даже Божественные откровения, которые нарочно даны в виде иносказаний, чтобы мы могли всегда наполнить их содержанием, соответствующим нашей эпохе. Философ должен быть не только отвлеченным мыслителем, метафизиком, но и строителем, во всяком случае инженером; он должен думать о том, как сделать все необходимое на земле, чтобы на ней как идеал было Царствие Божие. Внешняя обстановка должна только помогать. Царствие Божие внутри нас, в нашей душе. Это не значит, что в какой-то специально устроенной казарме будут жить люди, воображая, что они в Царствии Божием. Наша душа должна как можно большее количество времени находиться в состоянии, которое спасительно и разрешает назвать его Царствием Божиим. Конечно, это будет не все время, будут и спады. Но мы должны стремиться создать условия, чтобы Царствие Божие на земле выражалось, может быть, не так часто, но все-таки очень ярко, сильно, значительно. Это дело науки будущего. Одновременно с достижением Царствия Божия на земле мы должны всячески думать о завоевании Царствия Небесного, то есть Царствия Божия на небе, в раю, чтобы не угодить в тяжелые адские слои. Повседневная жизнь и работа человека должны быть всегда связаны с совершенствованием его внутреннего мира, монады, души. Это задача даже не обязательно философа, а каждого верующего, каждого христианина, каждого хорошего человека. Философом же можно назвать человека, который берет на себя совокупность задач и выполняет их, который предлагает ясное логическое построение, вытекающее из центральной гипотезы. Наука и Божественные откровения дают ему реперы, важные узловые точки, на которые он опирается. Между ними — неизведанное, что-то темное, неясное. В этой темноте и ведет философ свою сложную работу, состоящую из четырех задач: 1) познать Бога в возможных пределах и Его волю; 2) нарисовать картину Вселенной, исходя из центральной, всеобъемлющей идеи; 3) предложить усовершенствование общества, чтобы человечество не металось из стороны в сторону, а подымалось вверх от одной осцилляции к другой; и 4) совершенствовать свою собственную душу, как это должен делать каждый верующий.

Философ не повторяет задачи богослова. Богословие — наука колоссальной сложности. Богослов должен знать историю, археологию, языки, чувствовать эпоху. Но философ и просто мыслящий человек могут взять узловые точки из богословия и выдвинуть гипотезу о том, как устроена между ними Вселенная.

Мне кажется, что богословы пренебрегают построением Царствия Божия. За эти две тысячи лет развелись революционеры, марксисты, анархисты, потому что это был совершенно заброшенный участок. Богословы согласились, что «Царство Мое не от мира сего»*. Но эта мысль вовсе не означает, что надо бросить мир, идти в монастырь и только там жить. Это неверно. Христос пил вино, пировал с грешниками, любил маленьких людей. Он вовсе не заставлял всех поститься. Ветхозаветная струя относится скорей к Крестителю. Христос был величайшим реалистом, и мы должны быть реалистами. Этой частью богословия, которая была в забросе, философ должен заняться.

Поиски пути к Царствию Небесному — задача не столько богословская, сколько церковная. Я нисколько не врываюсь в эту область. Только жизнь меня научила, что этот вопрос касается каждого человека, а его решение не всегда ведет к спасению души. Поэтому важно, чтобы этот вопрос изучался со всех сторон и люди получали в нем помощь и поддержку. Из нашей российской действительности знаю также, что не всегда то, что говорит священник, падает на благоприятную почву, да к тому же в русской православной Церкви во многих случаях было очень пренебрежительное отношение к священникам. Поэтому, если образованный человек подсказывает что-нибудь, повторяет даже то, что говорит священник, это иногда гораздо лучше ложится в душу человека. Во всяком случае, и в своих книгах, и в лекциях я усиленно подчеркивал силу молитвы, обета Богу. В своих лагерных записках я рассказал о чуде, которое Бог совершил со мной**. Это действует иногда больше на людей, чем когда читают в Евангелии о воскрешении Лазаря. Оно ведь было когда-то;

* Ин 18, 36.
** «Чудо на сороковой день». — В кн. «Лубянка — Экибастуз» (см. т. 1).

Бог решил сделать чудо. А когда в страшной лагерной обстановке спасает молитва, сильная вера, это производит впечатление, оставляет след у людей. Поэтому я считаю, что правомерен вклад в вышеуказанную четвертую задачу, если есть только у человека возможность. И не нужно думать, что ты у кого-то хлеб отбиваешь. Возможно, у Вронского цель была такая же, как у меня, но он выразил ее на сто лет раньше языком своего времени. По-моему, я говорю то же самое, но в категориях, близких мне. Я совершенно не боюсь религиозной терминологии, потому что считаю Бога Творцом видимого и невидимого мира и для меня Божественные откровения — выражение Его ума на деле. У Вронского осифицлогость как благо расшифрована в трех своих последних степенях, а я это выражаю по ступеням, но в общем это одно и то же. Он был христианин, я христианин, и цели у нас, вероятно, одинаковые, но уровень науки сейчас, конечно, совершенно отличный от того уровня, когда отсутствие больших научных данных породило метафизику. Поэтому мне было легче строить систему, чем ему. Мой метод мне кажется более плодотворным, но метафизику я уважаю и ценю и если нужно, забираюсь в метафизические высоты.

О душе, принадлежащей все время метафизике, нежно разговаривали. В двадцатом столетии решили, что она вообще не в пространстве, потому что мысль не имеет углов, и тому подобное. Мне же нужно было изыскание пространства и времени, чтобы строить модель души как пространственно-временной континуум. Развитие науки очень помогает мысли; философия становится более определенной, менее оторванной от вещей.

Отец игумен устанавливает определенное сходство между Вронским и Мартином Бубером и приводит утверждение Бубера о том, что роль Израиля в истории человечества выражается в исправлении и направлении следования других народов по пути к абсолюту. Причем Бубер считает, что это дело небезопасное, и подчеркивает, что такое понимание абсолюта может вылиться в идолопоклонство: идея становится идолом, и этой идее поклоняются. С этим опасением Бубера нельзя не согласиться, но возникает вопрос: почему нужно как-то зашифровать мысль и что вообще означает абсолют? В индийском йоговском учении есть абсолют, но это прикрытие безбожия. Зачем нам нужен какой-то абсолют, когда у нас есть Бог? Абсолют нельзя изучать, абсолют — какой-то далекий, надмирный; Бог же личный, Он связан с нами, Он сотворил мир, Он помогает нам своими Божественными откровениями, вмешивается во всех узловых точках — одним словом, направляет наше развитие. Его надо познавать, к Нему надо стремиться, Его надо любить, как можно ближе Его к себе привлекать, а не начинать разговор об абсолюте, как будто всего этого нет, как будто Христос не дал нам своих откровений, как будто даже ветхозаветные откровения куда-то делись. Я не могу это простить даже Вронскому, а Бубера, вероятно, можно извинить только тем, что ему было тесно в рамках архаической иудейской религии. Поэтому он начинает говорить в терминах, которые ему кажутся более созвучными времени. Но мыслитель должен все-таки какой-то смелостью обладать и называть вещи своими именами. Если ты веришь в Бога, так и говори. Не бойся, что тебя кто-то закидает камнями, если весь твой склад ума и мыслей к вере приводит. В «Теории густот» бытие Бога доказано, во всяком случае в том смысле, что Вселенная немыслима без Творца.

В понимании древних иудеев и всего древнего мира, ветхозаветный Бог требует, наказывает, карает, то есть в какой-то мере можно считать, что такой Бог не является только олицетворением любви, а может быть, содержит в себе и что-то другое. Для той эпохи это было совершенно неизбежно. Одно Божественное откровение сменяет другое. Ветхозаветное Божественное откровение дало возможность иудеям прорубить дорогу, а потом Христос дал новое Божественное откровение. Уже во времена Ветхого Завета частично происходил прорыв в область более современной христианской мысли, христианских идей: были пророки, Амос начинал говорить о Боге любви, который хочет милости, а не жертвы. Для ветхозаветных времен было справедливо, во всяком случае необходимо, наличие однозначного Бога и с признаками неумолимого властелина. Но удерживать этот взгляд на Бога после откровений Иисуса Христа неоправданно. Около десяти пророчеств говорят о Мессии, который воплотился в Христа, а не в грозного царя-завоевателя (пророчества Исайи, Даниила). У иудейского народа, естественно, могло быть стремление к защитнику, который его не даст в обиду, поставит выше всех, потому что этот народ чувствовал себя совершеннее, лучше остальных. Но после того, как пришел Христос, ожидать нового Мессию чревато большой опасностью.

Под этим флагом может прийти враг рода человеческого. Современные древние иудеи должны здесь пересмотреть в корне свои позиции.

***

Выскажу некоторые соображения по поводу оценок Владимиром Соловьевым талмудического еврейства, иудейской религии и вообще значения иудейского народа. В «Голосе Зарубежья»* помещена очень интересная статья А. Патрашникова о работах Соловьева по этим вопросам. Соловьев был большим почитателем иудаизма и подчеркивал его высокий смысл, отметая отрицательные особенности еврейства: «Между законничеством Талмуда и новозаветною нравственностью, основанной на вере и альтруизме, нет противоречия в принципе. Принципиальный спор между христианством и еврейством [...] в вопросе о богочеловеческом значении и искупительной жертве Христа»**. Соловьев упрекает христианский мир, что он возвел в принцип абсолютное разделение между религиозной истиной и действительной жизнью. Никак нельзя отрицать, что это имело место в наших церквах, достаточно казенных. За это Россия взлетела на воздух. «Против этого безбожного и безнравственного разделения талмудическое иудейство восстает всем своим существом, и в этом его оправдание» — продолжает Соловьев. «Если евреи не хотят признать в христианстве осуществление этой всемирной миссии, то в этом виноваты сами христиане». Бесспорно и это. «[...] еврейство представляет собой как бы ось всемирной истории». С этим тоже надо согласиться. «В Талмуде нет тех дурных законов, которые хотят отыскать в нем антисемиты». Еврейство «стоит доселе живым укором христианскому миру. Оно [...] обращается к нам с требованием [...] или отказаться от христианства, или приняться решительно за его осуществление в жизни». Целиком под этим подписываюсь. Это великолепно сказано. Совершенно правильно заклеймил Соловьев нашу слабость и нашу распущенность, наше растворение в каких-то мелких житейских делишках. «Заставить евреев отказаться от законов Талмуда мы не можем, но применить к самому еврейству евангельские заповеди всегда в нашей власти. Одно из двух: или евреи не враги нам, тогда и еврейского вопроса вовсе не существует, или же они враги, и в таком случае относиться к ним в духе любви и мира — вот единственное христианское разрешение еврейского вопроса». Патрашников указывает, что Соловьев в последний период своего творчества в повести об Антихристе говорит, что первыми восстали против него евреи, хотя вначале они как будто впали в некоторое заблуждение. В конце этой повести евреи соединятся с христианами в момент чудесного низвержения Антихриста и сошествия с неба Христа. Радостно, что наш любомудр Соловьев с такой прямотой и решительностью заклеймил пороки, недостатки, слабости христиан и происшедшие из них бедствия, до которых он, к счастью, не дожил. Одновременно он отнесся к еврейству как к идеальному еврейству. Соловьев оценивает евреев — жителей Российской империи, с которыми был связан. Среди них были прекрасные верующие — христиане, с которыми он был в тесном общении. Соловьев изучал Тору, прекрасно знал древнееврейский язык, цитировал целые псалмы. Он был глубоким знатоком евреев своего времени.

* 1976. № 3.
** Здесь и далее: В. Соловьев. Соч. в 8 тт. Т. VI.

В России все-таки евреи имели возможность сохранить свою иудейскую веру. Ее искоренения не было. Предлагали стать христианином, но насильно не крестили. Вопрос о погромах и о черте оседлости требует специального рассмотрения.

В конце своей статьи Патрашников указывает, что основная ошибка Соловьева, как дань гегельянскому воспитанию, — аксиома неизменности национального характера, что равносильно раз навсегда установленной и не меняющейся в течение веков душе народа или чему-то вроде этой души. Я думаю, что в этом отношении моя гипотеза дает правильный ответ: есть трансфизическая равнодействующая, которая имеет колоссальное влияние и колоссальное значение, но она не является вечным организмом, она меняется. Конечно, в еврейском народе с сильной еврейской монадой и очень целеустремленной религией она сравнительно мало менялась, и Соловьев прав. Но в отношении всех других народов и в отношении евреев, которые потеряли веру, картина совершенно другая: эта равнодействующая начинает очень сильно скакать и колебаться. У одних она постоянная, сильно направленная, мало меняется, направление ее все время одно и то же. У других она слабенькая, колеблется, и такой народ быстро сходит со сцены истории, уничтожается.

Прошло больше ста лет с тех пор, когда Соловьев все это писал. Двадцатый век нам преподнес большие сюрпризы. У Соловьева речь идет о евреях прежней России, евреи СССР почти сплошь безбожники. Евреи в соловьевском смысле, идеальные евреи — раввины, законоучители, мудрецы — были в значительной мере размолоты в советской мясорубке. Вырубили их, истребили, объявили незаконным изучение древнееврейского языка, не печатали еврейских книг. Одним словом, от того, что говорил Соловьев, остались рожки да ножки.

Уровень иудейской веры в Советском Союзе ни в какое сравнение не идет с ее уровнем в Европе. На Западе, как я наблюдаю, тоже очень высокий процент безбожников среди евреев, но будем надеяться, что верующие евреи находятся на уровне соловьевских представлений. Я целиком доверяю авторитету Соловьева касательно отсутствия враждебности к другим народам в Торе. Но сами евреи не скрывают, что они не ангелы и в отношении другого народа далеко не всегда точно следуют указаниям Торы. Национальный момент, обида влекут неправильное истолкование Торы; можно всегда сделать ударение не на том, что требуется.

Из идеальной плоскости спустимся в реальную. Люди обладают всевозможными свойствами, и в том числе не очень высокими. Евангелие ведь тоже не содержит в себе никаких враждебных указаний, но тем не менее его ведь использовали: устроили Варфоломеевскую ночь, а в России во время еврейских погромов изуверы тащили из церкви хоругви, кресты, замарав не знаю как нашу Церковь и восстановив евреев не только против себя, но очень сильно против христианства. Так что в реальной обстановке надо считать, что, хотя Талмуд и не содержит в себе никаких указаний, противных другим народам, но каждая религия имеет не только свое евангелие, но свои традиции, жизненные указания, обиды, которые в пределах воспитания и руководства раввинами поведением отдельных евреев получали — не всегда, конечно, — очень определенную направленность против всего христианского. И возникала антиомега. Первый закон развития действует всюду, в любых явлениях, в любых клеточках. Если с чувашами у нас нет никакого «анти», то потому, что нет никакого единства, никакой борьбы, никакого противопоставления. Они живут где-то обособленно. Мы живем по-своему, их не касаемся, если их иногда видим, то даже не замечаем — единства не образовалось. Коль скоро получилось единство, ищи противоположность. Противоположности обязательно должны друг с другом бороться. В одних случаях они борются мирно, а в других действуют враждебно, что ведет к кровавым столкновениям, войнам. Характер этих борений может быть разный. Мы как христиане, как люди, желающие построить хороший мир, должны стремиться, чтобы во всех единствах, творческих и жизненных, борьба шла мирная, хорошими, благородными средствами; мы должны всячески облагораживать эту борьбу. То же самое мы должны сказать и в отношении иудеев, которые останутся в своей религии. Коль скоро они живут среди нас и имеют определенную направленность против окружающего мира, борьба неизбежна и на нее нужно смотреть совершенно спокойно. Но, как правильно говорит Соловьев, мы должны окружить евреев христианской любовью, вниманием, и, таким образом, борьба примет совершенно нормальные мирные формы.

Я сделал бы следующий вывод для нашего времени. Те, кто по-настоящему исповедует иудейскую религию, естественно, будут продолжать в нее верить. В глубокую религиозную жизнь, в дело совести вмешиваться нельзя. Но о большой армии евреев-безбожников можно говорить более свободно. При всех недостатках христиан христианская религия в своей основе, чистоте, в своем величии стоит на более высоком уровне, чем довольно обособленная и не столь универсальная древняя иудейская религия. Поэтому мне кажется, что было бы хорошо, если евреи сами, конечно, без всякого давления, под действием обстоятельств и науки, пришли бы в лоно христианства.

Сейчас возвращаются к религии, признают веру. Сейчас должен быть ее расцвет. Если в христианство пришла бы элита верующих в Бога евреев, она смогла бы оживить и возродить само христианство. Это была бы армия людей, которая создала бы народ Божий Нового Завета. Об этом в пророчествах Апостола Павла.

В безбожном Советском Союзе плюрализм преломляется так: делай что хочешь, только не попадайся. Евреи-безбожники за счет своей еврейской монады, воспитания, частично каких-то осколков верований, которые, может быть, совершенно неправильно преломляются в их сознании, часто берутся за неумные задачи. Марксизм, социализм опасны, когда идет развал народов. Сейчас, в конце размаха мира-маятника, когда начинается время катастроф, хотелось бы, чтобы ударный еврейский отряд, который в основном состоит сейчас из безбожников, пошел бы по какому-то правильному пути. Пусть не сразу он пришел бы к христианству, но, во всяком случае, отбросил бы пагубные увлечения марксизмом и пошел бы по пути идеального христианского общества.

Предлагаемое решение еврейского вопроса было бы без насилия, целиком по доброй воле, по доброму разумению, без обид, что еврей чему-то изменил. В конце концов, христианство — дело евреев. Это их вера развилась, дала нам Христа. Новозаветные евреи исполнят волю Божию и научат нас, грешных, слабых христиан, действительно отстаивать христианскую веру. Думаю, что к этому вопросу я подошел достаточно беспристрастно, не касаясь больного вопроса — еврейского вопроса в России.