В поисках заменителя души (к учению академика Павлова)

У некоторых людей безбожие — органическая потребность. Подлинных безбожников можно разделить на три категории:

— воспринимающих бытие вследствие склада ума только на ощупь при отрицании сверхъестественного, потустороннего, невидимого и поэтому согласных с примитивным объяснением мира;

— не принимающих ни Бога, ни благородное начало в силу дефекта души и принадлежащих к породе порочных и неполноценных людей, явных и потенциальных преступников;

— ненавидящих патологически Бога сатанистов, культивирующих зло в его крайнем выражении (их число ничтожно).

Мы называем безбожниками по воспитанию людей, чье сознание было изуродовано средой и образованием, как, например, в СССР, где с раннего детства вколачивают в головы безбожие. В разделе III этой работы мы установили, что марксизм пришел к признанию души, правда, в завуалированной форме и не произнося слова душа, которое ему столь ненавистно. Бесформенное и запутанное учение академика Павлова отрицает наличие души и удобно для насаждения безбожия, потому это учение стало составной частью марксизма. Мы остановимся на трудах Павлова, созданных им после открытия условных рефлексов (1900—1935 годы).

1. «Проклятый вопрос»

Наблюдая за работой слюнной железы собаки, Павлов открыл условные рефлексы, сопровождающие безусловный пищевой рефлекс*.

* Безусловным рефлексом следует считать автоматическую, непроизвольную реакцию животного организма на возбудитель. Условным рефлексом Павлов называет рефлекс, вызванный при отсутствии нормального возбудителя посторонним возбудителем, который был предварительно присоединен к нормальному возбудителю. Следует отметить, что не все условные рефлексы доходят до сознания (например, рефлексы, вызванные ультразвуком). Многие рефлексы могут быть не зафиксированы сознанием вследствие маловажности или отсутствия смысловой нагрузки.
После смерти Павлова академик Быков доказал, что образование условных рефлексов, вызванных работой различных органов, протекает ниже порога сознания (К. М. Быков. Новое в учении Павлова о высшей нервной деятельности. М., 1947. С. 10—18). Следует согласиться с оценкой павловских условных рефлексов академиком Л.А. Орбели: «Кроме того, выяснилось, что сам по себе механизм образования условных связей уже до такой степени элементарен, что взрослый человеческий организм далеко не гордится выработкой новых условных связей. Он гордится скорее тем, что этой выработке сильно противодействует и очень быстро укладывает вырабатывающиеся рефлексы в известные нам рамки» (Физиологический журнал СССР, 1947. № 6. Т. 3. С. 676).

Выбор Павлова пал на слюнную железу, так как измерение слюны отличается простотой и точностью. Открытие Павлова — ценный вклад в физиологию. Но поведение животного (совокупность его движений) определяется не условными рефлексами, а животным умом (гл. 19, 6). Собака может принимать пищу в одних и тех же условиях на тысячу ладов. Замена животного ума условными рефлексами — грубая ошибка Павлова. Возможно, он не пренебрег бы наличием у собаки животного ума, если бы приборная техника его лаборатории позволила измерить также кинестезические (двигательные) реакции собаки и тем самым изучить поведение в целом животного. Высказанное предположение покоится на том, что Павлов не отрицал элементарной догадливости собаки*, полагая, что животное выражает желания движениями, и поэтому считал, что следует «резко отличать секреторную реакцию организма от двигательной»**. К сожалению, он пренебрег этим соображением и пришел к следующему положению, которое тоже ошибочно и опровергается поведением собаки, уж не говоря о поведении человека: «Психическая деятельность есть результат физиологической деятельности определенной массы головного мозга»***. Это положение является основным в учении Павлова.

Полное отключение мозга от души или животного ума вызывает у человека или животного обморочное состояние, при частичном отключении они погружаются в сон или впадают в гипноз. В этих состояниях при любых изменениях головного мозга сознательная деятельность отсутствует. Тем самым опровергается основной вывод Павлова о возникновении психической деятельности в результате физиологической деятельности определенной массы мозга. Мозг — лишь инструмент души, которая им управляет. Поскольку торможение коры головного мозга — конек Павлова, он и его последователи могли бы возразить, что в состояниях сна или гипноза отсутствие сознательной деятельности мозга связано с разной степенью торможения коры. Бездоказательными утверждениями о разных видах торможения («иррадировании», «концентрировании», «взаимной индукции») они устраняли подобные помехи со своего пути.
В 1916 году Павлов в докладе на Философском обществе в Петрограде сказал, что он физиолог и при изучении физиологии «ни в каких посторонних понятиях и представлениях не нуждается»****. Соответственно следовало бы ему вскрыть механизм торможения чисто физиологическими средствами. Но на проклятый вопрос (так Павлов называл торможение) он не смог ответить всю жизнь, как не ответили и его ученики. Это вполне объяснимо. Торможение связано с угасанием ощущений. Душа — центр, в котором внешние сигналы трансформируются в ощущения. В массе мозга нет такого центра, поэтому тщетно объяснять торможение только с позиций физиологии. Павлов, считавший себя эмпириком-социологом, боялся ощущений, как черт ладана, и вообще избегал о них говорить, так как ощущения доказывают наличие души у человека и ее подобия у животного. Советские психологи продолжают объяснять ощущения, исходя из постулатов марксизма.

* И. П. Павлов. Поли. собр. трудов, 1949. Т. 3. С. 557.
** И. П. Павлов. Избр. труды. М., 1954. С. 301.
*** Там же. С. 206.
**** Аналогично ответил Наполеону Лаплас в «Системе мира» о месте Бога. «Но даже ярый детерминист Лаплас, — пишет Ф. Франк в «Философии науки» (М., I960), — не нуждавшийся в гипотезе Бога, в своей книге по астрономии нуждался в верховном Разуме в формулировке причинности».

2. Об аналогиях

Павлов не был психологом и сам об этом писал*. Все его догадки в области психологии представляют аналогию с повадками собак во время специальных опытов над их условными рефлексами**. Аналогия может служить доказательством при создании специальной модели, имитирующей действия, которые мы изучаем. Правомерно также пользоваться аналогией как доказательством при изучении различных явлений, которые могут быть описаны одинаковыми дифференциальными уравнениями. Сравнивать можно только однородные понятия или предметы, как-то: инстинкты и инстинкты, рефлексы и рефлексы или в какой-то степени животный ум собаки и душу человека. Но нельзя судить о человеке с его сложнейшей психикой по аналогии с собакой, не обладающей сознанием. Кроме того, аналогии Павлова крайне поверхностны, так как основываются только на условных рефлексах собаки, а не на ее общем поведении.

Опыты над условными рефлексами собаки привели Павлова к отрицанию у нее животного и инстинктивного ума. По аналогии с собакой он заключил, что человек лишен души и инстинктивного ума. Павлов по праву может занять место в ряду механистов XVIII века: сложное поведение собаки он сводит к сумме рефлексов и тем самым превращает собаку, а по аналогии и человека в автомат, у которого только одна степень свободы для движений.

*И. П. Павлов. Избр. труды. С. 299.
** Там же. С. 149, 210, 343, 345, 365, 382, 403-406, 414.

Невозможно также судить по аналогии с животными о свойствах человека, так как они зависят от особенностей его души*, преодолевающей сопротивление внешней среды и подавляющей инстинкты, рефлексы и внутреннее сопротивление организма. Павлов проглядел силу души в своих аналогиях, без которой необъяснимо поведение человека.

3. О дуалистических самоуправляемых системах

Отрицание души, естественно, привело Павлова к неприятию дуализма тела и души. Согласно первому закону развития, единство, состоящее только из двух противоположностей, распадается при уничтожении одной из противоположностей. Дуализм тела и души отражает этот универсальный закон природы. В свою очередь закон движения вещей требует для самоуправляемой системы наличия управляющего центра, иначе система распадается. Центр жизни управляет каждой клеткой, вегетативный центр — отправлениями организма, душа — человеком, животный ум — животным. Это — дуалистические системы, требующие управления для своего развития. Павлов отрицательно относился к дуалистическим системам как приверженец лапласовского детерминизма, вульгарного материализма, бихевиоризма, механицизма, ламаркизма**, сеченовской рефлексологии и других веяний своей эпохи. Поэтому он свел поведение собаки к рефлексам и отрицал все, что нарушало его порочную схему.

* У души следующие особенности:
— доминирующее над всем остальным Я;
— целостность личности;
— наличие свободной воли;
— управление мозгом, формирующее сознание;
— наличие интуиции, космического сознания (способность к озарениям, восприятие откровений), голоса совести;
— способность к парапсихическим действиям (гипноз, телепатия, телекинез, ясновидение, высшее состояние йоги);
— бессмертие;
— способность к чувствам и переживаниям;
— преодоление мучений.
** Павлов считал возможным превращение «некоторых приобретенных (индивидуальных) условных рефлексов в безусловные, наследственные (видовые) рефлексы» (П. П. Бондаренко. Методическое пособие к изучению философских основ павловской физиологии. М., 1953). «И. П. Павлов придерживается точки зрения Энгельса в определении сущности жизни и развивает общие с мичуринской биологией идеи по вопросам наследственности и ее изменчивости, наследования приобретенных признаков и свойств...» (там же. С. 7).

4. Об инстинктах

Инстинкты тоже не избежали участи психики, которую Павлов, как уже говорилось выше, стремился свести к условным рефлексам. Он возражал против существования инстинктов как самостоятельной группы, поскольку считал, что «инстинкт — сложнейший безусловный рефлекс»*. При этом он ссылался на рвотный рефлекс, захватывающий «огромное количество разных мускулов»**.

* И. П. Павлов. Избр. труды. С. 304.
** Там же. С. 37.

На самом деле рвотный рефлекс отличается автоматизмом и кратковременностью и требует слитного действия строго ограниченного числа мускулов. Напротив, многогранные инстинкты поражают подобием разумного поведения, и в инстинктивной деятельности участвуют самые разнообразные мускулы, а часто даже весь организм. Вопреки тому что многочисленные последовательные действия характеризуют инстинкт, а не рефлекс, Павлов утверждает, что витье гнезда птицей — «цепной рефлекс», в котором конец одного рефлекса вызывает начало другого. Многообразные инстинктивные движения животного не могут быть суммой безусловных рефлексов, так как известно только несколько безусловных рефлексов и огромное число различных движений. Инстинктивные движения не являются также условными рефлексами, ибо ни одно животное не в состоянии выработать их в одном поколении (а по наследству они не передаются) в количестве, равном количеству действий, да к тому же в их сложной взаимосвязи. Говоря о влиянии гормонов не только на инстинкты, но и на рефлексы, Павлов упускает из виду, что влияние гормонов на инстинкты продолжительно, а не кратковременно. Он считает уравновешивание тела при ходьбе и саму ходьбу безусловными рефлексами*, тогда как эти состояния, регулирующиеся костно-мышечной системой и связывающие свободу тела, могут служить образчиком его цепного рефлекса. Инстинкты не связывают свободу животного так жестко, как рефлексы. Павлов утверждает также, что инстинкты переходят в рефлексы: цыпленок клюет корм и одновременно защищается от посягательств других цыплят**. Павловский пример лишь подтверждает многообразные проявления пищевого инстинкта, одно из которых напоминает оборонительный рефлекс.

Из вышесказанного следует, что инстинктивный (вегетативный) ум*** управляет инстинктивной деятельностью, но не рефлекторными движениями (безусловными и условными рефлексами)****.

* Там же. С. 372.
** Там же. С. 370.
*** В инстинктивном (вегетативном) уме сосредоточено кодированное сгущение, которое можно уподобить программным катушкам Н. Винера (Кибернетика и общество. М., 1957. С. 75). Выбор необходимой катушки для основных жизненных ситуаций производится согласно внутреннему состоянию, внешним сигналам и при участии рефлексов и направляющих импульсов инстинктивного ума.
**** Представляется целесообразным сопоставить инстинкты с рефлексами: см. таблицу.

5. Об отрицании души

Догматическая вера Павлова в детерминизм и связанное с ней отрицание души, а также маниакальное стремление свести поведение человека к рефлексам породили цитируемые ниже высказывания и им подобные, которыми пестрят его труды: «Основным исходным понятием у нас является декартовское понятие рефлекса, оно вполне научно, так как явление, им обозначаемое, строго детерминируется... Таким образом, тот или другой агент закономерно связывается с той или другой деятельностью организма, как причина со следствием»; «...что же касается человека, разве мы не слышим и теперь о свободной воле и не укоренилось ли в массе умов, что в нас есть нечто не подлежащее детерминизации?!»; «для натуралиста все в методе, в шансах добыть непоколебимую, прочную истину, и с этой только, обязательной для него, точки зрения душа, как натуралистический принцип, не только не нужна ему, а даже вредно давала бы себя знать на его работе, напрасно ограничивая смелость и глубину его анализа»; «для последовательного натуралиста в высших животных существует только одно: та или иная реакция животного на явления внешнего мира»*.

В поисках заменителя души (к учению академика Павлова)

* И. П. Павлов. Избр. труды. С. 369, 286, 210, 212.

Многообразие и сложность души остались непонятыми Павловым. Из опытов над собаками он сознательно исключал их общее поведение, возможно также из-за недостаточного уровня представлений, необходимого для правильной постановки и решения проблемы психики. Крушение лапласовского детерминизма при установлении принципа неопределенности в квантовой механике прошло мимо Павлова, и он продолжал сводить психику к рефлексам, отрицая душу и ее подобие у животного*.

* Ряд известных советских физиологов не придерживаются мнения Павлова в этом вопросе и признают наличие субъективного мира у человека и даже у животного. Вот что считает академик Орбели: «Возможность субъективно наблюдать за собственным миром дает нам богатейший материал для расширения наших знаний о функциях мозга» (Л. А. Орбели. Лекции по физиологии нервной системы, 1935. С. 232). «Наряду с объективным изучением физиологических функций вести изучение субъективного мира, сопоставлять данные объективного и субъективного изучения» (там же). «Мы имеем возможность и объективного наблюдения над больными, и оценки их субъективных показаний по речевым актам» (там же. С. 793). Профессор Купалов утверждает, что возбудителем реакции животного «могут быть не только процессы ощущения и восприятия, но также чувства и эмоции животного» (Достижения советской медицинской науки за 30 лет. Изд. АМН СССР, 1947. С. 77).

Несомненно влияние на установки Павлова оказало славословие его марксистами. Реноме передового ученого требовало быть на уровне их мировоззрения. Для Павлова этим прогрессивным мировоззрением был лапласовский детерминизм, и, поскольку все в нем обусловлено причинностью, он решил приписать ответы на раздражения только рефлексам. Таким образом, в его учении не нашлось места для души и для животного и инстинктивного умов.

На отдельные переживания влияют не только сигналы, достигающие сознания, но и сигналы в форме условных рефлексов, как правило его не достигающие и занимающие скромное место в жизни человека. Условные рефлексы — средство адаптации организма. Они не объяснили и, уж во всяком случае, не заменили психику (душу) человека.

6. Вторая сигнальная система

Душа — вещь, и ее проявления вещны (гл. 22). Можно изменить название души, приписать ее свойства мозгу или другим органам, игнорировать какое-то время ее существование, но нельзя обратить ее в ничто. Павлов назвал второй сигнальной системой душевную деятельность человека и таким образом просто изменил название души.

Поскольку Павлов в своих трудах отрицает душу, он должен был бы как физиолог экспериментально доказать, что, скажем, определенный нейрон мозга формирует звук «а» или «б», что одни нейроны координируют словообразование, другие связывают слово с запрограммировавшим его центром и т.п. Естественно, что такая попытка абсолютно безнадежна*. Видимо, поэтому Павлов заменил экспериментальные доказательства уподоблением слов условным рефлексам. Но оттого, что слова были названы условными раздражителями, они не превратились в условные рефлексы. Как известно, условный рефлекс, во-первых, требует образования связи (сигнал — безусловный рефлекс) и, во-вторых, безусловных рефлексов — несколько, тогда как слов — бесчисленное множество. Кроме того, вне специальных опытов** никто не воспринимает слова как условные раздражители. Слово — сигнал, несущий определенный смысл, и этот смысловой сигнал должен быть доведен до сознания и им понят (осмыслен). Напротив, условные рефлексы обычно либо не проникают в сферу сознания, либо если в нее проникают, то не фиксируются сознанием (например, увлеченный работой человек часто не замечает выделения слюны, которое происходит из-за запаха еды). Павлов переименовал отрицаемую им душу во вторую сигнальную систему, так как невозможно объяснить психику с позиций физиологии***, и изобрел не существующие в природе рефлексы свободы, цели, жизни, которым приписал свойства души.

* В мозгу действуют биотоки, в центре души формируются понятия и мысли.
** Опыты Быкова по образованию условных рефлексов, в которых раздражение кожи вызывалось повторением определенного слова.
***«Павлов так и не объяснил возникновение этой второй, или речевой, системы сигнализации действительности» (Г. Уэллс. Павлов и Фрейд. М., 1959. С. 115). «На одной и той же странице... язык есть общественное явление... и тут же, что язык есть вторая сигнальная система, слово — сигнал сигналов. Но мало сказать, что слово — сигнал сигналов. Оно является сигналом сигналов только в узкофизиологическом смысле, и такое определение теперь звучит очень неточно» (А. А. Леонтьев. Языкознание и психология М., 1966. С. 11).

Принципиально ошибочно марксистское определение сознания как общественного продукта*. Социальные и общественные явления складываются из носителей единичного сознания. Иначе существуют разрозненные особи или их стадо, но не общество. Семья помогает развитию детского сознания, но не создает его заново. Попытка Энгельса связать возникновение сознания с трудом обезьяны несостоятельна**. Животный ум не способен в отличие от души делать умозаключения (то есть заранее понимать, для чего требуются те или иные действия), а также преодолевать сопротивление, без которого невозможен труд***. Кроме того, животный ум не располагает центром, способным принуждать тело животного преодолевать усталость, боль, неудобство и любое другое сопротивление****. По причине отсутствия у обезьяны центра понимания и самопринуждения она не способна к трудовой деятельности, которая превратила ее в человека,
согласно утверждению Энгельса*****.

* К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 3. С. 29.
** Ф. Энгельс. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека // Ф. Энгельс. Диалектика природы.
*** У высшего типа обезьян — шимпанзе — отсутствует осмысление ситуации, когда обезьяна подвергается дрессировке (Н. Н. Ладыгина-Коте. Конструктивная и орудийная деятельность высших обезьян. Изд. АН СССР, 1959. С. 310).
**** Действия, управляемые инстинктами (добывание пищи, нападение — оборона, продолжение рода...), — исключения.
***** Навязчивое повторение советскими марксистами этого утверждения из «Диалектики природы» (при жизни Энгельс не решился напечатать эту работу) породило в СССР следующую шутку: согласно марксизму, обезьяна научилась шить шубу, а когда в процессе шитья у нее возникло сознание, она осознала, что шубу можно носить.
Если согласиться с Энгельсом, что труд развивает сознание обезьяны, то у дикарей, занимающихся примитивным трудом, должны быть примитивные умственные способности. На самом деле это не так. В душе каждого человека сосредоточены дремлющие до поры до времени колоссальные способности и силы, которые были созданы в результате творческого воздействия извне. Люди высокой духовной жизни (праведники, святые, мистики, йоги) обнаруживают огромные возможности духа. Рядовые люди, настойчиво добиваясь цели, могут тоже сходным образом проявить свой дух.

Энгельс считал, что учителями обезьян, из которых произошел человек, были голод, холод, опасности. Но у всех представителей животного мира, включая человекообразных обезьян, те же учителя, однако от этих факторов у них не возникает ни сознания, ни способности к речи и труду. Вредно недооценивать среду, но еще вреднее ее переоценивать. Нельзя объяснить воздействием внешней среды возникновение сознания у человека. Не следует также забывать, что появившиеся в результате воздействия внешней среды благоприобретенные признаки не затрагивают хромосом и не передаются по наследству*.

* Превращение обезьяны в человека под влиянием окружающей среды невозможно; напротив, в природе, подверженной энтропии физического мира, имеет место регресс. Примером регресса могут служить воспитанные волками дети (интересные данные приводит И. Акимушкин в своей книге «Тропою легенд». М., 1965), которые приобретают волчьи повадки (например, ходят и бегают на четвереньках, воют) и одновременно утрачивают человечьи признаки, как, например, членораздельную речь, способность к труду и т.п.
Влияние взрослых волков на ребенка неудивительно: по закону движения вещей они — действующая густота, формирующая маленькое существо. Но удивительно другое: ребенок-волчонок, пойманный людьми, не поддается перевоспитанию, способен лишь к незначительным успехам и умирает обычно в отроческом возрасте, так как его мозг и душа в момент формирования подверглись необратимым изменениям вследствие воздействия животного ума и инстинктов зверя. Следует рассматривать волков как дрессировщиков легко поддающегося дрессировке ребенка в силу недостаточно развитого сознания. Ребенок отвечает на воздействие волков безусловными рефлексами, на основе которых он вырабатывает ряд условных рефлексов. Влияние человека на трансформированного ребенка недостаточно для того, чтобы исправить ранее произведенные в нем деформации. Самое высшее животное по причине отсутствия у него сознания не способно целенаправленно преодолевать сопротивление и не имеет возможности закрепить полезные для него действия, случайно выработанные в борьбе за существование. Соответственно обезьяна тоже не может закрепить временно приобретенное вертикальное положение. Даже человеку трудно вернуться в привычное вертикальное положение после длительного лежания. Немало советских заключенных во время последней мировой войны после года следствия в тюрьме на ничтожном пайке долгое время лежали без сил. Большинство из них навсегда расставались с вертикальным положением и погибали, выжившие вынуждены были заново учиться стоять в вертикальном положении и ходить. У несчастных сильно отекали лица, ноги превращались в тумбы, и мучительных усилий стоило спуститься с нар или подняться на ступеньку лестницы. Возможно, благополучный Энгельс изменил бы свою легкомысленную схему превращения обезьяны в человека, если хоть отдаленно вообразил бы подобные мучения.

В своих работах Павлов исходил из ламаркизма, но под влиянием научных открытий вынужден был формально от него отказаться. Несмотря на это, он продолжал сводить психику к условным рефлексам, то есть предполагал их передачу по наследству.
Ряд марксистов считают, что позиция Павлова в вопросе о передаче благоприобретенных признаков по наследству совпадает с мнением Энгельса*. Однако, подобно марксистам, вынужденным признать нематериальность сознания, Павлов вопреки своему утверждению о том, что психическая деятельность есть результат физиологической деятельности мозга, исходил из наличия души, названной им второй сигнальной системой.

7. О чувствах

Богатую палитру чувств человека Павлов сводит к образованию динамических стереотипов. Характерны следующие его высказывания: «Нужно думать, что нервные процессы полушарий при установке и поддержке динамического стереотипа есть то, что обыкновенно называется чувствами...»; «Всякая первоначальная установка стереотипа есть в зависимости от сложности системы раздражений значительный и часто чрезвычайный труд»; «...продолжительная поддержка динамического стереотипа есть серьезный нервный труд»; «...(стереотипы. — Д. П.) решаются только после мучительных усилий...»; «реагируют потерей всей условнорефлекторной деятельности...»; «...стереотип же становится косным, часто трудно изменяемым...»; «Наши чувства приятного, неприятного, легкости, трудности, радости, мучения, торжества, отчаяния и т.д. связаны то с переходом сильнейших инстинктов и их раздражителей в соответствующие эффекторные акты, то с их задерживанием, со всеми вариациями... протекания нервных процессов, происходящих в больших полушариях»; «...гнев, страх, игры и т.п. будут скоро приурочены к простой рефлекторной деятельности части головного мозга, лежащей прямо над большими полушариями»**.

* П. П. Бондаренко. Методическое пособие к изучению философских основ павловской физиологии. М., 1953. С. 7; А. Г. Иванов-Смоленский. Пути развития идей И. П. Павлова в области патофизиологии высшей нервной деятельности. М., 1950. С. 4.
** И. П. Павлов. Избр. труды. С. 311, 323, 325, 367.

Ощущения голода, холода, похоти возникают постепенно по требованию тела и исчезают, когда тело удовлетворило свою потребность. Чувства гнева, радости, жалости, воздействующие на духовную сферу, часто возникают мгновенно от взгляда, слова, звука, мысли, переживания. Они могут создать стойкое настроение или бесследно исчезнуть. Чувство появляется по следующей схеме: рецептор — нервы — мозг — душа (гл. 22). Динамические стереотипы возникают как условные рефлексы, то есть вырабатываются в определенных условиях на короткое или длительное время, и требуют нового внешнего воздействия для повторного возникновения. Рефлекторная природа стереотипов находится в полном противоречии с физиологической и психической природой появления и исчезновения чувств.

8. О свободной воле человека

Как мы знаем, Павлов отрицал свободную волю человека, «не подлежащую детерминации»*, и считал, что человек — машина, «в высшей степени саморегулирующаяся, сама себя поддерживающая, восстанавливающаяся, себя поправляющая и даже самосовершенствующаяся», «единственная по высочайшему саморегулированию»**. Но именно способность человека себя поправлять, саморегулироваться и самосовершенствоваться говорит о его свободной воле и одновременно о противоречивости суждений Павлова.

* И. П. Павлов. Избр. труды. С. 286
** Там же. С. 302, 303.

9. О словесной оболочке мысли

Подобно Сеченову, Павлов считал, что человек шевелит языком, когда думает или читает, и на основании этого утверждал, что мышление протекает исключительно в словесной оболочке. Но даже животные способны передавать информацию (например, Павлов признавал наличие «ручной речи» у обезьян*). Глухонемые объясняются на языке жестов. Поэты и композиторы мыслят образами, красками, линиями, звуками**. Во время пранаямы, мантрамы, медитаций йоги должны уметь мысленно представлять желаемые картины. Образное мышление в разной степени свойственно каждому человеку и опровергает утверждение Павлова о том, что мышление возможно только в словесной оболочке. Шевеление языком и губами в процессе чтения не может служить доказательством одновременного осмысливания прочитанного: чтение может совершаться механически посредством глаз и органов речи, в то время как человек думает совершенно о другом. Интуиция, озарение, прямое знание и другие парапсихические явления образуются мгновенно в надсознании. Опытный конструктор прочитывает до 200 листов чертежей машины в день, на словесные описания у него ушло бы несколько недель. (Конструктор воссоединяет проекции, уточняя их с помощью разрезов, сечений и т.д., и пользуется словесными элементами в своем мышлении для логических связей и заключений.) Словесная оболочка мышления существует главным образом во время общения человека с книгой (то есть во время чтения) или с другим человеком, и в этих случаях вывод Павлова вполне правомерен.

* М. Н. Руткевич. Диалектический материализм. С. 174.
** Павлов признавал образное мышление у художников, так как считал их «особо устроенными людьми».

10. О сновидениях

В ходе многолетних исследований снов Фрейд пришел к следующим положениям:

— Сны обязательно связаны с впечатлениями истекшего дня и разделяются на три группы (осмысленные, странные, лишенные смысла).

— У сна есть явное содержание (воспоминание о сне) и скрытое, обнаруживающееся при анализе сна.

— В душевном аппарате имеются две инстанции. Первая — бессознательна и может попасть в сознание только через вторую, имеющую в него доступ. На границе этих инстанций действует цензура и оттесняет мысли, которые считает неугодными. Во сне цензура ослабевает и оттесненные мысли пробиваются в сознание. Цензура изменяет также сновидения, смягчая неприятные для себя обстоятельства. В сложных снах третьей группы в замаскированном виде исполняются оттесненные желания. Нелепость сновидений происходит от необходимости соблюдения тайны. В сновидениях лишь повторяются некоторые скрытые мысли.

Работа сна состоит в переработке скрытого содержания сна в явное, то есть в соединении частей, образующих картины сна (его фасад), сгущении образов, драматизации событий, смещении деталей, переоценке психических ценностей*.

Хотя Павлов не занимался специально сном, вопреки Фрейду он исходил из единого физиологического аппарата сна и соответственно считал, что «сонливость и сон есть явления больших полушарий» («...когда торможение иррадировано, распространено, тогда вы имеете явление, которое выражается в виде сонливости или сна»; «...торможение и сон — это одно и то же»**). Он отрицал наличие центра сна*** и на вопрос: «Что же происходит с собаками, у которых удалены большие полушария, они ведь тоже спят?» — отвечал: «Если больших полушарий нет, то почему в нижних отделах центральной нервной системы не быть торможению, которое то сконцентрировано, то иррадировано»****. Процесс сна и богатство сновидений Павлов сводит к следующему: «...когда начинается сон и он охватывает только верхний отдел полушарий, тогда находящийся за ним отдел, относящийся непосредственно к впечатлениям, чувствует себя гораздо сильнее и представляется в виде отдельных сновидений». «Гипноз есть сон»*****, — утверждает Павлов. Итак, согласно Павлову, происхождение сна — чисто физиологическое, и центр сна не существует. Тем самым сон становится бессмысленной и беспорядочной группой сигналов. Осмысленные сны первой группы Фрейда полностью опровергают объяснение сна павловским торможением.

* 3. Фрейд. Психология сновидений. М., 1924.
** И. Л. Павлов. Избр. труды. С. 353, 355.
*** Там же. С. 358.
**** Там же. С. 357.
***** Там же. С. 362, 363.

11. Условные рефлексы и промывание мозгов

Вряд ли Павлов мог предположить, что марксисты используют в огромных масштабах открытые им условные рефлексы для промывания мозгов. Слабость марксизма очевидна, коль скоро он опирается на учение Павлова. Однако человечество расплачивается за легкомыслие Павлова десятками искаженных душ и разрушенных жизней.

Промывание мозгов — это насильственная замена убеждений угнетенных на убеждения угнетателей. Марксисты считают, что преуспели в методике образования у человека условных рефлексов по Павлову. Но это не так:

— Отсутствие сознания у животных облегчает их дрессировку, то есть образование повадок, ставших условными рефлексами.
— Сознание мешает дрессировке человека, оно препятствует образованию условных рефлексов. При протестующем сознании оборонительный рефлекс человека несравненно труднее подавить, чем аналогичный рефлекс животного.

Огромный опыт промывания мозгов в коммунистических странах, особенно в Китае и во Вьетнаме, показал, что, как правило, разрушение убеждений невозможно и они лишь могут быть тщательно скрыты или, что реже, временно оттеснены в глубь сознания. Насильственное восприятие взглядов чаще всего происходит под давлением нестерпимых лишений, как, например, голод, холод, пытки. Подобная жестокая дрессировка изменяет повадки животного и травмирует душу человека, но обычно не приводит к необратимым изменениям его личности. Дело в том, что условный рефлекс образуется и закрепляется, когда на безусловный рефлекс накладывается посторонний сигнал. Оборонительный безусловный рефлекс человека враждебен промыванию мозгов. Его можно временно подавить чудовищными методами, но не закрепить. Неудивительно, что по прекращении истязаний внушаемая идеология остается в голове в виде мусора, которым маскируется речь во враждебной обстановке. Большинство людей произносят марксистские фразы, внутренне усмехаясь или стыдясь их. В тоталитарном режиме оказалось невозможным образовать условные рефлексы, несмотря на то что человек поставлен там вне закона и низведен до уровня животного.

В СССР тюремные психиатры прибегают к инъекциям барбиталнатрия с кофеином и к спинномозговой пункции, чтобы воздействовать на центры мозга, а следовательно, и на густоты души. Химические соединения подавляют волю, ослабляют самоконтроль, доводят до состояния эйфории. Совершенно очевидно, что только палачи в белых халатах могут называть эти бесчеловечные операции условными рефлексами.

Открытие Павловым условных рефлексов — ценный вклад в мировую науку. Но марксисты воспользовались неправильными утверждениями и легкомысленными аналогиями Павлова* для своих порочных выводов.

* Односторонние физиологические представления Павлова опровергаются даже его учениками и последователями. Профессор П. К. Анохин: «Это продвижение развивается так быстро, так многосторонне, а в некоторых отношениях даже и неожиданно, что оно естественно может произвести впечатление радикальной ломки наших прежних представлений». «Такое впечатление не случайно. Оно является прямым следствием того, что почти на протяжении 20 лет мы не делали серьезных попыток проникнуть в глубь физиологического содержания фундаментальных законов высшей нервной деятельности и даже, пожалуй, наоборот, ограничивались накоплением материала на основании неизменяемых рабочих гипотез. В настоящее время мы имеем все необходимое для того, чтобы попытаться подойти вплотную к пониманию тех тонких механизмов высшей нервной деятельности, которые долгое время оценивались лишь по внешним признакам, а сейчас стали объектом непосредственного изучения» (Последние данные о взаимодействии коры и подкорковых образований головного мозга. М., 1958. С. 7). Академик И. С. Беритов: «Школы Павлова и Бехтерева устанавливают массу закономерностей для толкования явлений индивидуальной деятельности. Но как уже не раз мы имели случай убедиться, эти школы не считаются совершенно с законами общей физиологии центральной нервной системы, а потому созданные ими закономерности находятся часто в явном противоречии с последними законами. Вследствие этого эти закономерности носят чисто гипотетический характер, пригодный только для систематизации фактов, но не для научного их объяснения» (Индивидуально приобретенная деятельность центральной нервной системы. Тифлис, 1932. С. 433). Академик Беритов и профессор Анохин обвиняли Павлова в механицизме, аналитической ограниченности, недооценке явлений синтеза И принципа целостности, недостаточной аргументации основных положений. Они считали, что учение об условных рефлексах уязвимо вследствие отрыва от зарубежной неврологии (А. Г. Иванов-Смоленский. Пути развития идей И. П. Павлова. С. 40). С. А. Саркисов, Ф. В. Васин, В. М. Банщиков утверждают, что Взгляды Павлова в части физиологии и его техника изучения невризмов во многом устарели и их следует переработать с учетом достижений западной науки (Павловское учение и некоторые теоретические проблемы современной психологии и психиатрии. М., 1963. С. 5—92). Соответственно эти ведущие ученые подвергают ревизии взгляды Павлова. Критика самих марксистов заслуживает внимания: «Не подлежит сомнению, что было бы недопустимым проявлением боязни нового, если бы мы отказались от признания важности и принципиального значения перспектив, которые открываются перед теорией мозговых механизмов на основе многих фактов, выявленных в последние годы. Когда мы сталкиваемся с этими фактами, то вряд ли могут возникнуть сомнения, что перед нами действительно обрисовываются на основе новых методов оригинальные направления глубоких научных поисков, пути дальнейшего развития нейрофизиологических исследований, которые могут привести (а в некоторых случаях уже привели) к серьезным изменениям традиционных представлений о механизмах и закономерностях мозговой деятельности. К такому заключению мы, например, приходим, когда знакомимся с обнаруженными Г. Джаспером сложными соотношениями между характером электрических эффектов, получаемых при одновременном микро- и макроотведении мозговых потенциалов; когда уточняем данные о количествах активных нейронов, обнаруживаемых в определенной мозговой зоне в условиях сна и бодрствования, и не всегда выявляем при этом отношения, подсказываемые классическими представлениями. К такому же общему выводу мы приходим, когда сопоставляем воззрения на механизмы замыкательного процесса, обоснованные в начале века при помощи условно-рефлекторной методики, и представления, вытекающие из некоторых современных электрофизиологических исследований, учитывающих закономерности статистического порядка, и когда сравниваем представления о движении по нервному субстрату тормозного процесса, вытекающего из опытов, поставленных с применением условно-рефлекторной методики, и данные современной электрофизиологии, подчеркивающие, напротив, стационарный характер тормозной активности. О том же, по существу, говорят электрофизиологические доказательства разнотипности функционального состояния отдельных нервных элементов, входящих в зоны мозгового субстрата, которые на основе классических методов анализа высшей нервной деятельности обрисовываются скорее как глобально возбужденные или, напротив, глобально заторможенные; данные, указывающие на необходимость дальнейшего развития классической павловской идеи мозаики (возбужденных и заторможенных зон мозгового субстрата) с подчеркиванием дифференцированное™ функционального состояния и сложности системных взаимоотношений, выступающих не только на клеточном, но даже и на субклеточном уровне. Аналогичное заключение можно было бы сделать и на основании серьезных трудностей, на которые наталкиваются попытки более глубокого раскрытия с помощью тонкой инструментальной аналитической техники природы таких состояний, которые при условно-рефлекторном анализе выступают в виде классической положительной или отрицательной индукции, иррадиации и концентрации тормозного и возбудительного процесса. Это бесспорно так» (там же. С. 91—92). «При таком понимании подкорковые влияния выступают как обязательные компоненты любых реакций коркового типа. Без постоянной опоры на эти подкорковые компоненты никакие акты уравновешивания (в павловском смысле) происходить принципиально не могут. Именно об этом говорили в первую очередь факты, выявленные при изучении ретикулярной формации и лемнисковых систем. И такое понимание, безусловно, уточняло теорию основных принципов функциональной организации центральной нервной системы. Оно, например, лишний раз подчеркнуло, что принятое до сих портрадиционное деление центральной нервной системы на горизонтальные этажи является с функциональной точки зрения условным» (там же. С. 51—52). Марксисты признают, что прав был Фрейд, а не Павлов: «Мы имеем в виду допускавшееся на протяжении многих лет психологами, стоявшими на позициях павловского учения, игнорирование реальной и важной для понимания механизмов поведения общей проблемы: вопроса о существовании и влиянии бессознательного или, если говорить точнее, вопроса о существовании процессов высшей нервной деятельности, не сопровождавшихся ясным сознанием провоцируемого ими поведения» (там же. С. 68—69). «Физиологическая сторона не дает информации, достаточной для истолкования социально обусловленных черт сознания» (там же. С. 75). Марксистские ученые отрицают павловский детерминизм: «Поскольку любой акт сознания определяется как мозговыми, так и социальными факторами, поскольку, иными словами, никакой акт не детерминирован только физиологически, он к своей физиологической основе несводим» (там же. С. 75). Особенности ретикулярной формации были освещены в 40-е годы в работах западных ученых (Пенфильд и др.), и с тех пор на Западе занимаются подкорковыми и стволовыми образованиями. Теперь советские физиологи тоже согласны, что «подкорковые структуры... выступили в роли... сложнейшей функциональной переработки этих потоков» (там же. С. 55).