Имеет ли право русский быть католиком

* Неопубликованная статья из архива Д. Панина.

Не раз в газете «Русская Мысль» меня походя затрагивали как католика. Вот, например, что пишет Зинаида Шаховская в статье «Новые западники» («Русская Мысль», 27.12.79): «К тому же разве только у Д. Панина найдешь при желании (очень малое) общее с Чаадаевым, поскольку Панин считает, что все испытания России происходят от того, что ей привелось стать православной, а не католической страной». Действительно я полагаю, что разделение христиан недопустимо и пагубно и вследствие этого они ответственны за большую часть бедствий, которые обрушились на нашу планету.

Христианство — самая сложная, требовательная и трудновыполнимая религия. Догматы веры должны быть тверды как алмаз. Их критерий — воля Бога, выраженная в Евангелии с математической точностью. Верующим не возбраняется думать и предлагать, но решают Отцы Церкви, и их решение обязательно для верующих. Для торжества христианства и движения дружной семьей народов к Царству Божию на земле должна быть великая Вселенская могучая единая Церковь (Еф 1, 22—23; Еф 4, 5; Ин 10, 16)*. Смотреть надо, главным образом, вперед, а не назад. Как и многие, я, конечно, горюю, что произошел раскол единой Церкви на Западную и Восточную. Мне жаль, что Россия получила христианство из рук Византии, а не Рима. Ужасно, что под видом Реформации произошел погром христианского мира и с той поры открылись сперва щели, а потом и ворота для безбожия и ложных доктрин, которые стали заливать мир. Все это уже в прошлом, все это удел историков, к числу коих я не принадлежу. Для меня важно освобождение моей страны от теперешнего режима и будущее ее и всего мира.

* Еф 1, 22—23: «и все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего все во всем». Еф 4,5: «один Господь, одна вера, одно крещение». Ин 10, 16: «и будет одно стадо и один Пастырь».

Как и многие в моей стране я — потомственный православный христианин с тысячелетним прошлым моих предков. Мои родители были бесхитростными православными, четыре моих тетки — монахинями Саровского, Дивеевского и Успенского (в городе Краснослободске) монастырей. В тридцатые годы после уничтожения в Слободе всех церквей моя тетя София Панина, во монашестве мать Сарра, уйдя в катакомбную Церковь, обслуживала всю Слободу и ее округу. Моя мать до своей безвременной кончины в 1927 году была ярой тихоновкой. Среди моих родственников безбожники появились лишь после 1917 года.

Свою ненависть к режиму и его неприятие приходилось под Сталиным выражать с большой осторожностью. Приходилось мне, как и другим со мной сходным, быть подпольщиками. Для молодого человека в жуткое время тридцатых годов постоянное посещение одной из еще не закрытых церквей в Москве было связано с неизбежным арестом, и я бывал в ней крайне редко. Призвания стать священником у меня не было. Я ставил перед собой светские цели борьбы с режимом и в то время думал, что уход в катакомбную Церковь для меня не обязателен. Но я не скрывал свою веру в Бога и принадлежность к православию ни во время переписи 1937 года, ни на двух следствиях в тюрьме и в лагере в 1940 и 1943 годах. Все шестнадцать лет лагерей, каторги, ссылки я отстаивал свою веру и затем продолжал это делать в подсоветской жизни в Москве: ходил в приходскую церковь, устраивался так, чтобы в Рождество не быть на работе и уходил с нее на вынос плащеницы, уклонялся от субботников в большие праздники. Все знали, но помалкивали: время было уже не то и несмотря на хрущевские гонения на религию зубастым верующим многое сходило с рук.

В ходе своих размышлений с 1959 года я нашел в католицизме то, что мне не хватало в православии, и старался вобрать в свой внутренний мир опыт католичества. Я приобщался к богатству вероучения, энциклик, традиций Западной Церкви. Сложный путь поисков привел меня к конечным выводам.

Я вижу Вселенскую могучую Церковь будущего в объединении Римской католической Церкви и православных Церквей с последующим присоединением к ним протестантских Церквей и сект православной Церкви, которая примет догмат о Папе, следующий безусловно из слов Спасителя — Мф 16, 18—19; Ин 21, 15—17; Ин 10, 16*. Римской католической Церкви придется заимствовать у православной Церкви ее изумительную стойкость против влияния времени, ее постоянство в вероисповедных истинах, канонах, обрядах. А для этого Римская католическая Церковь, как я мыслю, догмат о безошибочности Папы применит ко всем областям жизни Церкви, и любое новшество будет принято только после его провозглашения Папой ex cathedra.

* Мф 16, 18—19: «...ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее. И дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах: и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». Ин 21, 15—17: «...Иисус говорит Симону Петру... паси агнцев Моих... Иисус говорит ему: паси овец Моих». Ин 10, 16: «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора; и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь».

Сначала на ощупь, а потом сознательно я пришел к необходимости доказать самому себе возможность принадлежать к обеим Церквам: к вере моих отцов, с которой был тесно связан всю жизнь и внутренне никогда не порывал, и к Вселенской Церкви, солдатом которой я стал. На своем опыте я убедился в возможности такого решения, впрочем доказанного до меня миллионами униатов.

Вернусь к Чаадаеву. Он — пример дутой знаменитости, стяжавший славу громким скандалом. Современники расценивалии его как очень умного человека. Но есть умы, что как падающие звезды с небосвода — блеснут и исчезнут бесследно. Ум, ценимый в гостиной или на пиру друзей, не переживает человека. В 1928 году мой чудесный преподаватель литературы Ф. Ф. Бережков, излагавший ее еще по своей программе, прочел нам ряд кусков из «Философических писем» Чаадаева. Я составил себе следующее мнение: в своих исторических оценках он зацепил за живое, но выводы сделал дикие: прав для меня был Николай I. Конечно, по одной вещи не судят. Но где же остальные? По слухам он что-то писал на листках и прятал их в книгах своей библиотеки. Как же напугал его шеф жандармов! Не переоценил ли Пушкин в молодости Чаадаева, когда писал, что он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, а здесь он офицер гусарский? Если Чаадаев в испуге уничтожил свои творения, то мог ли он продолжать носить офицерское звание?

В оценках современных литературных критиков не редко влияние изящной словесности и ее штампов. Но не следует забывать о великом критике, на сегодня скованном великане. Бог даст, народ подвергнет нелицеприятному суду нас, грешных, и всем нам следует к этому дню готовиться.