К статье В. Бровкина «П. Ткачев и революционный экстремизм»

(«НОВЫЙ ЖУРНАЛ», Нью-Йорк, 1977. № 128)

Прежде всего следует подчеркнуть, что в свое время в ряду теоретиков народничества Ткачев был едва заметен. Ему и другим из их числа хотелось немедленно совершить революцию, свергнуть самодержавие и приостановить развитие капитализма. В тех условиях это было совершенно нереально и, по сути дела, шло против закономерности развития народа. Тем не менее никому из революционеров это не казалось препятствием. Ткачев вообще отбросил народ как сброд, толпу. Он считал, что должна быть создана какая-то новая порода людей, которая совершит переворот, в сущности говоря, заговор, возьмет власть в свои руки и начнет с помощью террора внушать народу, что ему нужно делать и в чем его счастье. По Ленину. Знакомая теперь концепция. Через тридцать с лишним лет Ленин выдвинул проблему, представлявшую собой мечту Ткачева, а еще через двадцать почти лет ее реализовал.

Для нас здесь самое интересное — сила мысли. Соображения Ткачева были высказаны им за пятьдесят лет до катастрофы 1917 года. За тридцать лет до нее они попали на благоприятную почву, и Ленин начал осуществлять, собственно, то, о чем говорил Ткачев: создавать своих профессиональных революционеров. Ну а далее все шло целиком по схеме Ткачева. Марксизм явился только программным материалом, с ним не очень считались, хоть, конечно, оформление идей шло по линии марксизма. Все, что было желательно Ленину — захват власти, осуществление диктатуры, — по сути дела, шло по Ткачеву. Это не противоречило марксизму, тоже стоявшему за захват власти, за диктатуру пролетариата и относившемуся к пролетариату как к ширме, за которой находилась партия, а за партией ее лидеры. А быть может, Ткачев хорошо понял марксистскую схему. Для нас это не так важно. Пускай историки разбираются. Главное, что два веяния, ткачевское и марксистское, совпали в вопросах, существенных для Ленина, и он их удачно соединил.

Ткачеву в его время можно было бросить обвинение в том, что он не реалист, а утопист из какой-то новой, еще не созданной породы людей, что он хочет затормозить развитие капитализма вопреки даже марксизму и немедленно свергнуть самодержавие. В тех условиях его желания были бредом. Тем не менее, как мы видим, через тридцать — пятьдесят лет идеи Ткачева оказались вполне уместными для Ленина и были осуществлены им и его инквизицией. Поэтому, если идея сейчас не находит сторонников и не оценена, не следует прекращать ее разрабатывать. Сейчас она не нужна, но на поверку окажется нужной со временем.

Следует добавить, что ткачевские планы для своей реализации через пятьдесят лет потребовали их связи с марксизмом. Сама по себе идея Ткачева могла остаться мертворожденной. Людям нужны были приманки, их дал марксизм. Речь теперь шла не просто о новой породе людей, которая неизвестно ради чего начнет уродовать привычный уклад жизни. Марксизм укрепил ткачевскую голую схему, наполнил ее ложным, но вместе с тем каким-то действенным содержанием, которое увлекало людей.

Аморализм Маркса и Ткачева тоже пришелся по душе Ленину и был им полностью осуществлен. Равно как и террор, на котором все они были вскормлены. Идей положительных у этих голубчиков не было, а злобы было много. Вот они и начали ее выливать. Появлению ткачевых и Нечаевых в значительной мере способствовала аристократия.

Пропаганда марксизма отравила сознание многих мыслящих людей. Сторонники разумной и совершенно необходимой для нормального развития России столыпинской реформы питали надежды, превышающие ее экономическое значение. Так, они полагали, что революция станет невозможной, если перевести крестьян на хуторское (фермерское) хозяйство (марксистская идея о революции с отрицательным знаком). К началу войны 1914 года уже около 20% крестьян имели свои отруба (хутора). Однако во время гражданской войны не известно ни одной воинской части из хуторян для защиты своего добра от красных. Более того, немалая часть казаков, давних обладателей тучных наделов, перешла на их сторону. О том, как их отцы, богатые русские переселенцы, взяли сторону красных, рассказывали мне их обнищалые потомки в Кустанае (Северный Казахстан), где я был в ссылке. Так же повели себя богатые сибирские крестьяне. И тех и других «отблагодарили», повально истребив в 1929—1932 годах в ходе коллективизации.

Напротив, рабочие воткинских и ижевских заводов вписали блестящие страницы в Историю России. Их воистину превосходные разумность, стойкость, смелость могут стать примером подражания русскому народу. Верное поведение возникает при удовлетворении чувства правоты, которая зачастую определяется уровнем души и ума, а не кармана.

В наши дни пример марксистского яда — распространяемая уже добрых двадцать лет теология освобождения в Римской католической Церкви. Однако эта жуткая ересь, смесь марксизма и безбожия, до сих пор не была официально осуждена ни Папой Римским, ни префектом католической Церкви кардиналом Ратцингером. В своей книге «Разговор о вере»* кардинал Ратцингер, подвергнув сокрушительной критике теологию освобождения, признает, что официально осудить эту проказу ему мешает опасение, что его воспримут как представителя Церкви богатых. Марксистские пошлости проникают и в головы Отцов Церкви.

В моей концепции мира-маятника этический контроль** должны взять в руки люди доброй воли, лучшие люди. Это совершенно реально. Не нужно изобретать каких-то новых людей, сверхчеловеков. Надо только дать людям цель, привлечь их, заинтересовать. Надо поставить как бы перед человеком зеркало, чтобы он в него посмотрел, определил свои силы, свое место. Это гораздо более реально, чем не допускать развития капитализма в стране и ратовать за свержение самодержавия, которое держалось тысячу лет.

* Joseph, Cardinal Ratzinger. Entretien sur la foi. Paris, Fayard, 1985.
** Идея этического контроля впервые изложена Д. Паниным в «Осциллирующем мире». Он к ней возвращался неоднократно в своих работах, включая последнюю рукопись 1987 года — «Держава Созидателей».
В 1990 году А. Солженицын в своей брошюре «Как нам обустроить Рос¬сию?» призвал к этическому контролю, но не назвал автора этой идеи.