«Азеф» Романа Гуля

* Нью-Йорк, Мост, 1959.

Это очень хорошая книжка и написана с большим знанием данного исторического периода. Видимо, Гуль в молодости сам был эсером или, во всяком случае, в эсеровской среде основательно крутился. Самое главное: его книги — исторический документ на хорошем литературном языке; речь действующих лиц действительно подкупает. Надо знать, что Чернов** говорил именно прибауточками, мужицкими оборотами. Гуль знает, поэтому может и выводы делать достаточно обоснованные. Головка всех эсеров и других партий — это, конечно, бесы Достоевского. Гуль их описывает честно, так, как было, не сгущает краски. И то, что он сумел выразить на бумаге, в значительной мере отвечает действительности. Примерно так я свои лагерные мемуары писал — о том, что есть. Описанное Гулем само за себя говорит. Эпоха интересная, страшная. Картинка получилась мрачная и отвратительная. Связь эсеров с охранкой. Совершенно естественно, что охранка действует, используя революционеров; это ее право. Атмосфера, нравы верхушки эсеров, конечно, омерзительны: жизнь человеческая ничего не стоит, идет торговля человеческой кровью. Эсеры намечают жертву и хладнокровно выполняют свой замысел. И этих людей изображают какими-то идеалистами! Какие они идеалисты? Они — убийцы. Впрочем, идеалист еще вредней, еще хуже, чем хладнокровный наемный убийца: он свалит не одного человека; если нужно, то миллион. Мы на своей спине испытали этих благодетелей-идеалистов, во всяком случае последствия их идеализма в кавычках.

** В. М. Чернов — эсер, министр земледелия во Временном правительстве в России 1917 года.

Борис Савинков — хлыщ, кабацкий завсегдатай. Азеф и вся эта компания террористов не могут жить без богатства, блядства, девок, ежедневных возлияний, кутежей. Нравы самые страшные: убить человека в своей среде, приговорить без всяких оснований своего же товарища-функционера. При этом даже суда, разбирательства нет. Что-то жуткое. Как русское общество могло такой гадости аплодировать и ее приветствовать? Вырождение этого общества говорит само за себя. Что-то страшное. Как же охранители общества не возмутились, не прокляли этих людей, не подвергли их остракизму?

Охранное отделение государя было маленьким — всего десять тысяч жандармов на колоссальную империю. Не политическое государство и уж никак не жандармское; маленькая слабенькая паутинка каких-то борцов, которые что-то еще делали. И против них настроили разные слои общества, и рабочих, и солдат. Как в этих условиях можно было охранять государство? Неудивительно, что министров стреляли, как рябчиков. Моральный уровень охранного отделения был недостаточным. Надо было благородных людей туда посадить. А раз там использовали изменников, революционеров-провокаторов, то надо было держать ухо востро. Происходило что-то страшное: как только появлялся хороший человек, большой человек, внутренне мужественный, его обязательно убивали. Столыпина убили, Зубатова* отстранили. Среди министров, которых перебили, тоже были хорошие люди: например, Сипягин**; думаю, что великий князь Сергей был умный и сильный человек. Плеве*** ругают. Но, может, ругают за то, что он порядок наводил? Конечно, в этом случае будут ругать. Но так или иначе, охранное отделение странно себя в некоторых случаях вело. В отношении Плеве, например. О явном преступлении армии знали в охранке; а если недостаточно знали, то это тоже ее никак не оправдывает.

Страшная характеристика всей эсеровской партии у Гуля: во главе ее боевого отдела стоял в течение десяти лет или больше провокатор царской охранки. Дальше ехать некуда. Эсеры его защищали, любили, с ним целовались, ему верили, в сущности, даже его спасли. Ведь в конце концов он избег партийного суда. Несчастного Гапона повесили в Финляндии на одинокой даче. А Азефу эсеры даже дали уехать. Так в книге Гуля и написано.

* С. В. Зубатов — начальник московского охранного отделения и особого отдела Департамента полиции в 1896—1903 годах.
**Д. С. Сипягин — министр внутренних дел России с 1900 года. В 1902 году убит эсером Балмашевым.
*** В. К. Плеве. С 1902 года министр внутренних дел и шеф отдельного корпуса жандармов. Убит эсером Созоновым.

Куда этот провокатор потом делся, неизвестно. Скорей всего, уехал в Южную Америку, где и жил. Деньги у него были. Много денег. В чем же дело? Гуль не скрывает своего мнения: головка эсеровской партии выпустила Азефа. Может, потому, что Азеф знал слишком много и пригрозил, что в случае его смерти будут опубликованы документы. В общем, подозрительно. Вдруг эсеры выпускают человека, который их не знаю как замарал. Казалось бы, они могли его смертью в какой-то мере себя оправдать: «...с кем не бывает такого дела... Верили ему беззаветно, а он, скотина такая, нас подвел. Вот мы его теперь...» Нет, они этого не сделали. Видимо, сами от Азефа немногим отличались. Во всяком случае, кто-то из них был такой же. Страшная вещь! Их партия берет власть в свои руки, когда приходит Временное правительство. Керенский — такой же негодяй, как другие; Савинков, в сущности, уголовный преступник, который своими руками ничего не делал. А это еще хуже. Может, он и неспособен был ничего делать, кроме как руководить по-барски. И этот барин становится чуть ли не верховным комиссаром армии. Вместо кого-нибудь из лучших русских офицеров ставят в командующие уголовного бандита. И надо восхищаться эсеровской партией, Временным правительством! Ужас какой-то. Если головка эсеровской партии была такая, то что спрашивать с рядовых членов? Они такие же, как те, кто в головке. Преступники. Взяли бы эсеры власть во время октябрьского переворота, было бы немногим лучше, чем при Ленине. Единственное их преимущество перед Лениным, что им голову быстро свернули бы: с ними справиться было гораздо легче.

Если эсеры могли индивидуальный террор проводить, почему не бросить его в массы? Никаких оснований для террора у них не было, ни моральных, ни других. Для политики это нужно было, и все. Как подло они себя вели по отношению к большевикам. Во время гражданской войны они призывают бороться с большевиками только идейными средствами, все силы военные направить против контрреволюции. На сей раз правильно большевики их осудили в двадцать втором году. Продажные люди, связанные с охранкой и способные на все.

Террор был связан с деньгами. Все время стоит вопрос о деньгах. Прямо и откровенно эсеры так и говорят: нужно проводить террор, потому что иначе нам не дадут денег. Дело дошло до того, что во время Японской войны Япония давала деньги на террор. Господи! Даже Савинков говорит Азефу:

«Послушайте, мы как изменники, если вскроется». А тот отвечает: «Какая нам разница. Пусть убивают больше русских солдат, все равно они способны только на то, чтобы революционеров убивать». Вот такие рассуждения этих изменников, падших людишек. Лишь бы только деньги. Купаться в деньгах и вести веселую и барскую жизнь за границей и в Петербурге — конечно, под видом конспирации. В Японии и Германии эсеры проводили террор. Вещи встали на свое место. Они были разрушителями общества, разрушителями России. Это не шутка. Ни о каком идеализме и речи быть не может.

А их идиотская крестьянская программа? Как крестьяне могли на эту удочку попасться? Действительно, мы какие-то ослы. Не разобраться в таком простом вопросе, не понять, что каждому крестьянину нужна своя земля, а не земля, которая вертится, как карусель: сегодня ты ее обрабатываешь, завтра сват Ивана, через тридцать лет она опять к тебе вернется. В этом сказалось убожество самой партии эсеров. Что ж она предлагала? Какой-то рабский хомут и низкую производительность, отвратить крестьян от земли? Поразительно тоже, как мужички в этом не разобрались.

Книгу Гуля, о которой идет речь, к сожалению, я оставил в Америке. На ней я пометки сделал, и надо было о каждой пометке сказать пару теплых слов. На свою слабую память не надеюсь; наверное, девяносто процентов из этих пометок я упустил. Сейчас делюсь лишь тем, что закрепилось в голове.

Нравы эсеров. Каляев* — поляк, ненавидел Россию не знаю как. Он должен был бросить бомбу. Эсеры его даже хотели судить за то, что он не бросил бомбу, так как в карете оказались дети. Необходимо подчеркнуть, что Каляев не убил в тот раз в присутствии детей не потому, что у него человеколюбивые чувства появились, видимо ему совершенно незнакомые. Он сообразил, что это может иметь очень отрицательные последствия для самих террористов. Здесь уж общество могло бы действительно возмутиться: начинают женщин и детей убивать. Так что он поступил так в силу своей сообразительности, а не моральной чистоты. Это — чудовища! Им совершенно безразлично — убить ли великого князя одного или с детьми и женой. Неважно также им было, что при этом убивали казаков, кучеров, служилых людей, охранников. Ведь они — не люди. Как и у большевиков, у них было мерзостное отношение к человеку. Большевики были марксисты, а эсеры — явные ткачевцы — недалеко от них ушли.

* И. П. Каляев — эсер. Убил бомбой московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича.

Гуль описывает террористов, боевиков, как их называют, в большинстве своем как людей с какими-то комплексами. Один рабочий убивает Татарова и заодно его мать. Этот рабочий — типичный мясник, будущий чекист. Такие чекисты брались из народа, из тех же русских, латышей. В данном случае это был русский. Тупой человек. Ему сказали, что такой-то предал революцию, революционеров. Всё. Он принимает сообщение безоговорочно. Надо, значит, убить. Просто повторяет фразу, которую ему сказали. У него рука не дрогнет. Он убил бы не только мать; если было бы пять человек детей, он убил бы их. Этот скот был на службе революции. Он предвосхитил чекистов. Хорошо Гуль об этом написал. У него каждый боевик какой-то урод. Только Созонов из старообрядцев был: кудрявый, румяный, уравновешенный. Умом не вышел, и вдруг ясное знамение: надо людей уничтожать. Конечно, мог и нормальный человек к эсерам попасть. Вполне возможно, и такие люди у них были. Но в основном террористы из преступного или надпреступного мира, у них комплекс ненависти. Такой террорист дрожит, ненависть в нем клокочет. Он ненавидит всех офицеров, потому что они власть имеют, потому что ему приходится им дорогу уступать. Он готов весь мир уничтожить.

Если такие люди будут устраивать человеческое общество, то мы не вылезем из катакомбы жертвенных преступлений. Додуматься до такой вещи: устроить хорошую жизнь за счет преступлений. Как раз то, что Достоевский говорил насчет слез ребенка. А им на это совершенно наплевать. А как реагировало общество? После того как Достоевский открыл ему глаза, его представители ничегошеньки не возмутились. Наоборот. Устраивают для эсеров банкеты и деньги им дают. Все время вопрос стоит о деньгах: нужно делать террористические акты, потому что иначе деньги не будут идти. Германия, Япония, какие-то богатые люди дают деньги.

Что ж это такое? Что ж это за общество? А со стороны царской власти — или растерянность, или неумелость. Как же так? Одного министра за другим бьют, а власть не может охранить министра. Одна и та же всегда тактика: человек подходит к карете и бросает в нее бомбу. Можно было все же принять меры. Азеф подробно описывает, как ехал Плеве в окружении министров. Кони, кареты мчались, кавалькада сыщиков на велосипедах. Телохранитель рядом с кучером сидел, в карете Плеве был один-одинешенек. Допустим, карета быстро двигалась, но она все же не автомашина. В карету была впряжена лошадь. Можно было городовым на углах сказать, чтобы задержали движение, когда проезжала эта карета; но даже такая вещь не была предусмотрена. Убит Плеве был, когда на перекрестке устроили пробку — в данном случае, может быть, случайно. Сами революционеры не загородили движение: видимо, не додумались до этого. Они действовали довольно примитивно, всегда по одной и той же схеме, не меняли ее: наблюдение, потом ставили людей. Боже мой, если были бы опытные сыщики! Дело дошло до того, что около самого охранного отделения убили Плеве. Это уже совсем наглость. Наблюдение велось открыто. Филеры шныряли. Что за филеры? Спросить бы кучера, почему он должен здесь быть? Сказать ему: «Здесь нельзя стоять, проезжайте». Ведь его могут убрать. Надо же было бороться с террором. Маршрут Плеве к Зимнему дворцу можно было проконтролировать, очистить близлежащие улицы, на перекрестках поставить городовых, задержать движение, когда нужно, в определенное время все это сделать, согласовать действия. Даже немножко удивительно, что в этих условиях находились смелые люди. Надо понять, что их жизнь не была по-настоящему ограждена. Сами они не умели это делать, а охранное отделение по сравнению с КГБ — дети, детский сад.

Интересно, что Азефу и Савинкову генерал Герасимов сказал (возможно, Азеф и он договорились): «Я вас не трогаю, вы можете действовать совершенно свободно. Вы у меня под наблюдением находитесь, однако вы можете жить беспрепятственно». Поэтому Азеф и Савинков жили припеваючи в Петербурге, в Москве — где им было нужно. Савинкова после разоблачения Азефа сделали главой эсеровской боевой организации. Начал он с того, что заломил двадцать тысяч рублей. Опять главным был вопрос о деньгах. Без денег он двигаться не мог. На затребованные деньги он жил в Париже. Охранка поручила наблюдение за ним одному парижскому полицейскому, который ей донес следующее: «Можете быть совершенно спокойны. Савинков опустился, пьянствует, бражничает. Он никаких террористических актов не организует». Так оно и вышло. Сыщик оказался совершенно прав. Савинков не думал ехать в Петербург, он писал романы, проживал деньги, а его боевики бездействовали, ни на какие акты он их больше не посылал. Видимо, за террористов в это время взялись, начали вешать по-настоящему.

Прочтя Гуля, я понял, что Савинков совершенно бесславно вел себя до революции. У меня было впечатление, что он, как Сидней Рейли, нырял, совершал невероятные подвиги. Ничего подобного. Очень неприглядная картина. Из тюрьмы его освободили. Сам он не освободился бы никогда. В отношении своей партии он оказался растратчиком: взял деньги из каких-то закрытых фондов, которые ему поручили. И у большевиков потом закрытые фонды были. Почти одно и то же, и те и другие одного поля ягода. Несчастье для нашей страны, что мы таких себе освободителей нашли и не сумели в них разобраться вовремя.