«Сириус» Н. Ульянова

* Нью-Хейвен, 1977.

Это книга о Николае II, в основном о том, как он царствовал в последние годы войны и отрекся от престола. Ульянов связывает события с неземной чрезвычайно развитой цивилизацией, которую нашел на Сириусе. Эта цивилизация оказывает вредное влияние на нашу планету с 1914 года. Думаю, что не следовало строить такую гипотезу, потому что сейчас, кажется, уже окончательно доказано, что неземных цивилизаций нет, и, во всяком случае, все доводы сводятся к тому, что Земля — единственное место жизни. Но есть знаменитая работа профессора Чижевского, который был удостоен в Лондоне степени доктора исторических наук, хотя был физиком. Он доказал на основании исторических и астрономических исследований, что крона Солнца, солнечные протуберанцы очень сильно действуют на Землю. Он считал, что большинство войн, которые происходили в восемнадцатом — девятнадцатом веках, обязательно были связаны с возмущениями солнечной энергии на Солнце. Если воздействие Солнца доказано, то его приходится принимать во внимание. Но основное — наше зло, которое действует в мире.

Художественная ценность «Сириуса» близка к нулю. Ульянов, конечно, не художник и не настоящий писатель. И далеко ему до Солженицына и до Алданова. Будем считать, что это произведение историка.

Ульянов — враг Николая II, он отыскивает у него одни недостатки. У Николая II недостатки действительно были, но были и большие достоинства, которые не указаны: удивительное спокойствие, огромная выдержка, предельная английская вежливость (дань его английскому воспитанию), внимательность, ум, великолепная память и на лица, и на факты, и на географические карты, и на события. Для управления великой империей, да еще во время войны, ему требовались верные умные слуги, а их-то у него и не было. Если Николай II жил бы, скажем, во время Александра II, когда интеллигенция* только начала разрушать нашу страну, он был бы вполне на месте. И царедворцы, и помощники, и полководцы у него были бы; он прекрасно со всем управился бы. Но мало того, что обстановка очень изменилась и война была незаурядная — никогда еще в жизни не было таких войн, — главное, что самодержавие уже так подточили со всех сторон, столько наговоров, клеветы, помоев на него вылили, что как-то стало оно просто не в моде и от него отшатнулись хорошие люди. Оставались министры, например, Витте — замечательный человек, который делал хорошее для России. Но другом-то государя он никогда не был, а, скорей, был его врагом. Николаю II нужны были такие люди, как Столыпин: твердые, умные, которые могли дать хороший совет, любили бы его, боготворили и превозносили бы выше всего Россию. Столыпин, конечно, был исключительное явление. Об исключительных людях не будем говорить. Нужен был просто верный человек, вполне надежный, который мог дать вовремя умный совет. Почему-то таких людей с умными советами было мало. Все приходили к нему да начинали: «Государь, Вы не проявляете твердости, нужна твердость, надо кулаком по столу ударить». Это все так. Но как эту твердость проявить? Каким образом? Сами действия как-то не подсказывались. Когда Николай II взял командование армией в пятнадцатом году, в ее разгром, в силу его прибытия произошел крутой перелом: отступления прекратились и началось наступление. Этого нельзя отрицать. Это было. В семнадцатом году, когда император принял решение ехать в ставку из Петрограда, на нем прямо все повис-ли: «Да не уезжайте! что Вы, государь! да если что-нибудь случится! да вы здесь должны быть...» А он правильно рассудил: там ставка, армия, его армия. Уж если что случится, он из армии будет действовать и с ее помощью подавит все. Тут-то советники и должны были его поддержать. Но не нашлось ни одного человека, который ему сказал бы: «Да, государь, Вы делаете правильно. Только в Петрограде оставьте все-таки кого-нибудь потверже». Хабалов, Протопопов, Долгоруков — совершенно безликие фигуры; хуже, по-моему, не придумаешь. Надо было вместо Хабалова оставить Иванова Николая Иудовича, который 1905 год усмирял. У него уже опыт был, рука не дрогнула бы, и, кстати, он без дела был. Вот кому надо было государю подсказать. Боюсь, что всякие царедворческие интриги уже шли: как бы ножку другому подставить, как бы сделать, чтоб такой-то не выдвинулся. Окружение очень большое значение имело для Николая II. И мода. Вертелись вокруг Думы. Все туда слетались, как шершни, как трутни. Там было выгодно: для карьеры, для денег, для всего. А во дворце только шаркуны остались и, может, несколько верных людей, но без больших умственных способностей. Это и загубило империю.

Ульянов приводит пример: где-то, кажется на станции Дно, когда остановили поезд Николая II, нашелся какой-то офицер, который сказал коменданту, начальнику дворцовой охраны: «Давайте я соберу несколько сотен солдат и офицеров, мы пробьемся в Петроград». Но Воейков не сказал ничего Николаю II; Воейков сам, своей волей решил: прогнал этого офицера. А надо было собраться, принять решение: сейчас же обратно, в ставку. Воинская сила была довольно хорошая: был генерал Иванов, были еще три сотни георгиевских кавалеров. Набралась бы тысяча человек, и двинулись бы в ставку. Ставка на военном положении. В ней измена. Приехал бы император и начал бы там офицеров как изменников наказывать. Все можно было бы наладить. Растерялись совершенно неизвестно отчего и все взвалили на Николая II.

Конечно, Николай II не был Петром Великим; не был он и Николаем I. Но Петр Великий и Николай I не были в такой обстановке, в такой громадной империи, и такой еще войны никто из них не вел. Николая II очень сильно нельзя упрекать. Я больше упрекаю окружение. Где же были люди в такой громадной империи? Что же все в Думу налетели, собрались вокруг таких трепачей, как Милюков и Гучков? Это позор. Где же головы-то были у людей? Приехали бы в ставку, а из ставки мобилизовали бы несколько полков, послали бы их на Петроград с Ивановым, предоставив ему полномочия диктатора: вешай и стреляй. И все угомонилось бы в два счета. Разве только что государыню взяли бы в заложницы, на это у них хватило бы ума, а может быть, подлости.

* См.: Письмо Глебу Струве (т. 1).

Николай II не хотел войны; он делал все, чтобы войны не было. Об этом как-то тоже люди забывают. На конференции в Гааге он предлагал разоружение. С Германией тогда заключили союз на какие-то вольности для кораблей. Сами царедворцы, как Извольский*, все поломали. А потом они же убегают в кусты, и оказывается, что Николай II и неумный, и неволевой. Побывал бы кто-нибудь на его месте. Николай Николаевич** только армией командовал, и от поражения на фронте страшные с ним были состояния. Он боялся, в истерике валялся. А Николай II говорил всегда спокойно, мелодично, никого не ругал, никого не поносил, не расстреливал. И дело шло. До последнего момента он принимал достаточно правильные решения. В такой обстановке действительно нужны были хорошие умные советники. Умного советника у Николая II не было.

* А. П. Извольский — министр иностранных дел России, затем посол в Париже. Способствовал консолидации стран Антанты.
** Великий князь Николай Николаевич.

У Ульянова неправильный взгляд на войну. Все, что белые принесли в жертву, дав при этом союзникам возможность вздохнуть, он рассматривает как какую-то глупость или чуть ли не измену. Как же так? Войну ведут обязательно с союзниками. Союзник нажимает, он просит тебя, ты начинаешь нажимать, союзнику легче становится. Почему-то мы забываем совершенно, как Франция чуть не год держала Верден. Ведь там лучшие германские силы были прикованы. Наша самсоновская армия погибла частично, зато мы Париж спасли. Когда говорят, что нашу гвардию в шестнадцатом году погубили в Белоруссии, то опять забывают, что приходилось затыкать фронт лучшими частями. Не было вооружения, но говорят, что царский режим виноват, а о царе: «Какой он недальновидный, уничтожил свою гвардию». Но он уничтожил ее ради России, не ради себя. Он оставил бы ее для себя, если был бы эгоистом. Очень много несправедливых суждений, а Историю надо писать с пристальным вниманием.

Попов в Думе был вредитель, прогрессист. Потом он перекинулся внезапно к царю, стал любителем Распутина. Темное дело. Ведь Попов успокаивал, до последнего момента говорил, что все в порядке. Когда начались беспорядки в семнадцатом году, сам он убежал в Думу, начал каяться. Хлыст Распутин — тоже несчастье для России, доказательство, почему так плохи секты. Был бы он простым православным старцем, с ним Бог, даже если были бы у него какие-то грешки тайные. Но тут хлыстовщина: при всех такое сказать, с цыганкой какой-то пьянствовать. Хлыстовские радения у него в крови сидели, православным он уже не был. Все шло от секты, его секта нас погубила. Вел себя Распутин совершенно невозможно. Его убили. С убийством, конечно, нельзя согласиться, но в какой-то мере можно его понять.

О думцах, о думской шатии Ульянов правду сказал. Он не ненавистник именно Николая II — и других не обеляет. Хорошо показано у него, как князь Львов, Гучков и иже с ними разрушили Россию, власть.

Ульянов правильно определил роль царской фамилии и, главное, аристократии. Действительно, вся эта так называемая революция шла из дворцов и дворянских домов. Там занимались сплетнями, всякие гадости выдумывали. Все шло от интеллигенции, от нее к горничным, от них на улицу, и таким образом сами устроили февральскую революцию, будь она проклята.

Ульянов пишет, что наши унтер-офицеры, которых уничтожили, были замечательными. Верно, замечательными. Без оружия, без снарядов в пятнадцатый год. Кем надо было затыкать фронт? Лучшие люди и погибли, зато фронт выдержал. По-моему, он, как историк, не понимает этого совершенно. У него даже есть какая-то историческая вещь, где он доказывает, что все русские войны были дурацкие. Так нельзя. Если так рассуждать, то вообще получается, что не нужно воевать. Но воевать приходится. Народ — живой организм и должен себя отстаивать, иначе будет порабощен. Для этого и войны.

* * *

В «Новом журнале» и в «Вестнике РХД», по странному совпадению носящих один и тот же номер*, были помещены воспоминания Вырубовой и проза Солженицына о Николае II.

* Неопубликованные воспоминания А. А. Вырубовой. — Новый журнал, 1978. № 130; А. Солженицын. Главы из Узла II «Октябрь Шестнадцатого». — Вестник РХД, 1979. № 130.

У Вырубовой бесхитростное описание: что она видела, о том и пишет. Все на своем месте. К ее воспоминаниям испытываешь полное доверие. Она рисует образы чистых, прекрасных людей, любит их и вместе с тем не скрывает их недостатков, их трудностей. Пишет друг и очень честный человек.

Когда читаешь «добродия» Солженицына, впечатление такое, что он говорит с чужого голоса, неведомо как воспринял услышанное и совершенно недобросовестно его передал. Впечатление, что добродий превратился в графомана, утонул в архивах, во всяких воспоминаниях, которые ему эмигранты посылали. Нашел у кого черпать! Он ищет объяснения у тех, кто похоронил монархию, загубил Россию. В подробностях добродий просто запутался. Он не знает, что брать. Вероятно, он руководствуется своей ясной установкой: Николай II — бездарный царь и именно он погубил самодержавие; он отказался от России, а не Россия от него. Тезис добродия один из самых неверных, которые только можно было изобрести. Императора мы увидим в его дальнейшем повествовании, а пока изображен молодой человек, плохо подготовленный к своему будущему занятию. Это неверно, Николай II был хорошо подготовлен. Солженицын не заметил даже его изумительной памяти, а это подчеркивается той же Вырубовой и всеми людьми, которые его очень хорошо знали. Никто из них не умаляет его памяти, а Солженицын лишил его памяти. Оказывается, он чуть ли не свою тронную речь плохо зазубрил, слова напутал: листок был в картузе, не доглядел какое-то слово, на самом деле нужно было другое слово сказать, и получилось, что у земских и деревенских деятелей какие-то безумные мечтания, чем и обидел их. Я думаю, что взял это Солженицын из арсенала той же клеветнической банды. Уж что-что, а Николай II мог всегда на память блестяще сказать речь. Из длинного, рыхлого, по-моему, очень плохо составленного Солженицыным описания Николая II возникает совсем неживой его образ.

Вырубова не скрывает, что Николай II был застенчив. Из других воспоминаний: Николай II за все время своего царствования голоса не повысил. Ведь это ангел во плоти. Дай только такому ангелу хороших помощников, верных царедворцев — можно миром руководить, не то что Российской империей. Так нет. Его окружили негодяи, предатели или какие-то холуи, которые смотрели уже в другой карман.

Среди них были и негодяи, которые предали царя, предали страну. Они развратили народ своими отвратительными сплетнями, оболгали государя, натравили всех на Распутина, опозорили царскую семью. Эта шушера даже весть об убийстве Николая II, об убийстве царской семьи восприняла совершенно спокойно. Мне рассказывала об этом одна дама из высшей знати. Она еще не успела уехать за границу и гуляла по Павловску, когда пришла весть об убийстве царской семьи. Этого вроде все дожидались. Ничто не нарушило жизнь города: музыка продолжала играть, никаких истерик, криков, все совершенно спокойно, нормально.

Многие из них оказались за границей и теперь вершат опять свой суд над несчастными представителями нашего народа. Эмиграция осталась такой же слепой и глупой, как была: «Трест»* в двадцатые годы ее провел, сейчас ее новый трест проводит.

* «Трест» — террористическая организация, созданная ЧК в 20-е годы. На удочку чекистов попался, в частности, бывший член царской Думы Шульгин, который, как он думал, тайно поехал в СССР по приглашению монархистов, оказавшихся в действительности чекистами «Треста». По воз¬вращении он стал объяснять со слов своих новых друзей, что всякая анти¬большевистская деятельность за границей лишь повредит антикоммунистам в России. Спустя некоторое время Шульгин вынужден был признать, что позорно обманут «Трестом».

Замечу, что про Вырубову говорили, что она была любовницей НиколаяII, На самом деле, когда при Временном правительстве ее посадили в тюрьму и там обследовали, выяснилось, что она девушка. Вот до чего доходила клевета интеллигенции и царедворцев на царскую фамилию. Такова и цена всей клеветы о Распутине. За клевету клеветники получили. Но в эмиграции отчасти они сами, а потом и их ближайшие потомки занимались тем же. Их специальность — интриговать, клеветать, рассказывать всякие небылицы и сживать людей со свету. Сжили со свету царскую семью, сжили со свету монархию. Сколько благородных людей они, наверное, так же оклеветали, а теперь продолжают здесь свою черную работу. Потом они вернутся в будущую Россию и будут себя считать мучениками за правду. Этому всячески надо воспрепятствовать. Честным историкам, а не партийной шпане надо заняться исследованиями.

__________

Можно объяснить, почему разночинная интеллигенция — все эти поповичи, расстриги — так усиленно разрушала Российскую империю. Служить они были не обязаны: дворяне были освобождены от воинской службы, разночинцы вообще к ней не имели отношения. В общем, империю защищала армия специалистов. Вместо того чтобы разночинцам быть благодарными этой мирной жизни, они ее возненавидели. Именно воинские доблести и в крайнем случае дуэли родят благородство. Без этого человек гниет, начинает заниматься черт-те чем, и в голову ему лезут всякие подлые, низкие, разрушительные мысли. Разночинной интеллигенции было ненавистно мужское прекрасное начало подвигов и благородства, и эта разрушительная интеллигенция породила идею свержения самодержавия.

________

При Николае II фронт держался, армия сражалась, и, не будь заговора, свергнувшего Николая II, война была бы доведена, вне всякого сомнения, до победного конца. Почему самодержавие у нас держалось, а без него мы не можем? Потому что нам палка нужна хорошая, тогда мы начинаем еще себя чувствовать людьми. В противном случае «разбредашася розно», как летописи говорили.

Нашему народу требуется хорошее силовое поле, которое всегда у него раньше было. Его можно понимать как душу народа или как какой-то организационный скелет, костяк, остов каждой вещи. Свергают Николая II — нарушается силовое поле. Нарушение остова империи в самый критический момент привело к анархии, к развалу.

В Советском Союзе мы находимся под влиянием адского силового поля, которое создает режим. Мы в какой-то мере испытываем его давление, мы его жертвы, а потому соразмеряем свои слова, поступки, желания, даже действия. Нас сковывает дисциплина. Мы друг друга понимаем, относимся друг к другу даже с известным сочувствием. Мы выделяем мерзость всех врагов и, наоборот, подбираем себе подходящих людей. Вокруг нас тоже силовое поле. В этом силовом поле по природе паршивый человек может вести себя достаточно хорошо...

* * *

Записки Тэффи о периоде гражданской войны. Киев, Одесса, Новороссийск. Попала она в самое раздолье послеоктябрьского бунта, когда нравы вполне себя обнаружили во всей красе. Первая половина восемнадцатого года. Нечего ссылаться на евреев, латышей — сами мужички и крестьянки великолепно себя проявили. Тэффи описывает, с какой ненавистью крестьяне относились ко всяким шляпкам, всех считали буржуями, совершенно не считались ни с чем. Если нужно, могли выдать на расстрел и выдавали кого угодно. Надо признать, что волна ненависти и страшной вражды вдруг поднялась из преисподней и захватила большое количество людей. Потом стали одумываться, продразверстки появились — усилия новой власти. Но пока новой власти не вкусили, а старая распалась — распоясались. Надо прямо сказать, что русские проявили себя в своей отвратительной наготе.

Это еще не сама Тэффи. Но интересна ее жизнь. К чему она и ее окружение привыкли, что они считали правильным. Конечно, никаких сожалений о самодержавии у нее и близко не было. Но уж никак не могли ей нравиться совдеповские порядки. Из барыни, привилегированной писательницы она превратилась в мишень всякой ругани, а то и рукоприкладства; да и к стенке могли поставить.

Чем Тэффи заполняет свою талантливую книжку? У нее и глаз, и наблюдательность, и насмешливое представление о жизни. Все это било у нее ключом. Что же она прежде всего описывает? Половина книги заполнена похождениями одессита, который их вызволял из Совдепии. Говорит он на одесском жаргоне, который она прекрасно передает. Талантливо обыграла она одного импресарио, еврея Гуськина. На представителей своего класса она крайне скупа. Описывает какую-то артисточку, которая с ней ехала. Ограбили и ранили одну фабрикантшу, вывозят ее полумертвой. Но об этом только два слова: как она на подводе ехала. Ни тени сочувствия со стороны Тэффи; не подошла она к ней, чтобы помочь. Видно, ехала фабрикантша, как прокаженная, на нее никто не смотрел, старались от нее подальше быть. В полной красе интеллигенция себя проявила.

Бывший помещик, у которого перстень впился в жирную руку, устроил скандал в Киеве за то, что ему бифштекс и картошку недожарили. Даже в такой обстановке подобные субчики орали на официантов! Только что вырвался из пекла и ничего не понял, баран бараном. Другой говорит: не хочу принимать участие в разгрузке угля, я помещик. Господи! Это все уродство. На этом Белое движение погорело. Правильно, что Тэффи это отмечает. Но никаких выводов, ничего. Так, зарисовочки.

Последний этап из Совдепии. Когда Тэффи и ее спутники уже к Украине подъезжали, им дали четырех провожатых. О них тоже ровно два слова. По-французски сказала кому-то, что ей они странными кажутся, а один из них отвечает: мы студенты, офицеры, едем туда-то. Ничего не рассказала о них. Видит она своих спасителей, которые могут защитить, и ни слова теплоты, ласки, никаких человеческих взаимоотношений с будущими героями. И тогда они уже были герои, потому что прорвались через людоедские пространства. Как же так можно? В башке все перемешалось у этих интеллигентов: кто их спасает, кто выручает — ничего не понимают.

В трюм маленького пароходика в Новороссийске были погружены белогвардейцы: белая часть перебрасывалась с фронта на фронт. Что же Тэффи о них смогла написать? Ничего. Усталые труженики спали: из одного пекла вышли, в другое их перебрасывают. В ее воспоминаниях о времени гражданской войны белые солдаты и офицеры какое-то инородное, совершенно чужое тело, какие-то работники, как она сама о них говорит. Она описывает белых вояк, которые в трюме на пароходике ехали, приблизительно так, как какая-нибудь барыня описала бы в двух словах артель пильщиков или артель косарей. Утомившиеся работники, с пилами, с косами, в тряпочки завернутыми, работали в одном поле, теперь едут работать в другом поле. Вот на таком уровне понимания, сочувствия и прочих чувств. Ни слова теплоты, никаких цветаевских настроений даже близко у нее не было. Офицеры были для нее чужаками, и до нее совершенно не дошло, что такое гражданская война.

Уровень восприятия интеллигентской барыни, при этом, слов пет, талантливой, замечательной писательницы. Но весь талант ушел, видимо, в разную гастрономию. Барыня из интеллигентских салонов на уровне «Нового Сатирикона»*. Отсюда ее отношение к народу и к событиям. Она выискивает смешные стороны, а если их почти нет, то теплых, человеческих описаний на их месте тоже почти нет.

С Тэффи взятки гладки. Ее и осуждать, может быть, нечего. Почему барыня, получившая определенное воспитание, должна все происходящее понимать верно? Но ее случай дает нам право вынести суд над ее средой. Интеллигенты лили свои крокодиловы, как мы теперь видим, слезы насчет участи народа. Когда народу стало действительно тяжело, когда народу надо было по-настоящему помогать, их не стало. Они куда-то исчезли. И на примере Тэффи видно, что в ее душе не родилась потребность помощи. Если она думала бы, как Цветаева: «Господи, Дон, надо спасаться как-нибудь»**. Ничего решительно. О человеке из Одессы Тэффи много написала, потому что это смешно; это ее стихия, ее хлеб. И это хорошо удалось ей. Остальное — пустота. Заигранная пластинка для салонов: «Ах, бедный народ». По сути дела, интеллигенция народа не знала, не понимала его, не любила. И когда народу пришлось круто, когда он принял неверное направление, интеллигенция растерялась и ничегошеньки не поняла.

*Журнал «Новый Сатирикон» издавался с 1913 по 1918 год частью сотрудников журнала «Сатирикон», редактируемого Аркадием Аверченко.
** М. Цветаева. Лебединый стан.

«Каждый день расстрелы. На днях сожгли живым генерала». Такая зарисовочка все-таки сделана Тэффи.

Уже в «Русской мысли» я прочел ее эмигрантский рассказ, где она описывает судьбу в Париже контуженого мальчика. Его прогнали с работы, потому что его правая рука не действовала, и он оказался без денег. Тогда он обратился к бывшему помещику, которому помог выехать, напомнил ему, что за него кровь проливал, но тот выгнал его в шею. Парень ушел и убил себя. Можно сказать, что в представлениях Тэффи произошла эволюция. Когда сама немного помучилась, поняла.

Видно, весь высший слой не понимал людей, народа. И сплетничал, плел интриги; началось с дворцов. Пишущая братия была от них тоже не ахти на каком расстоянии... вот так и проворонили все. Казалось бы, у писателей кругозор должен быть шире, понимать должны бы немножко. Нет, ничего не понимали. Ведь Тэффи уехала с Аверченко, он мог бы ей все-таки подсказать. Но он, как статист, — ничего, ни слова. А ведь весь вопрос в каком-то Гуськине. Когда начали понимать, уже поздно было. Народ наподдал жестоко дворянам, но в целом их высшая часть — отдельные люди не в счет — заслужила такое отношение. Ведь у них интереса никакого к народу не было, он был для них совершенно необходимой принадлежностью жизни. Как живут простые люди, их не интересовало.

* * *

Прочел прекрасную книгу «Рыцари тернового венца». Воспоминания члена Государственной Думы Л. В. Половцева о первом кубанском (Ледяном) походе генералов Алексеева, Корнилова и Деникина.

Начало организации Белой армии, первое полугодие восемнадцатого года. Белая гвардия боролась с местным населением, то есть с казаками, с иногородними фронтовиками, которые пришли. Это были исключительно русские люди, евреями и латышами и не пахло. Местные люди и распропагандированные фронтовики были уже сорганизованы. Большевики не дремали, у них было оружие, снаряды, орудия. Они представляли собой уже обстрелянные полки, умеющие сражаться. Это были воинские соединения, красная гвардия. Надо отдать должное большевикам: они оказались более оперативными, чем офицерские части, которые создавались на пустом месте, без оружия, без денег. Большевистская сторона превосходила во много раз кустарный уровень, который был вначале у белых. У красных были войска, хорошо обмундированные и в десять раз более многочисленные, чем маленькая горстка белых героев; у красных были бронепоезда.

Большевики вели чудовищную по лживости агитацию против Белой армии, совершенно исказившую ее цели: какие-то буржуи, хотят царя, помещиков. В таком духе. Постыдная большевистская агитация оказалась настолько заманчивой, что даже часть казаков на нее поддалась, а уж об иногородних фронтовиках и говорить нечего. Они по богатству мало отличались от казаков. Все было построено на жадности, на разделении людей: он такой-то, ты лучше, ты должен взять у него. Играли на самых низких, самых отвратительных инстинктах. И выиграли. Богачей было огромное количество. Богатейшая страна ведь была. Все было в руках этих богачей, толстосумов, купцов, заводчиков. Белые собирают деньги по подписному листу. Генерал Алексеев ходит по толстосумам. Какие-то гроши. Приезжают красные. Контрибуция, хватают в тюрьму, пытают, убивают, выколачивают все богатства, все лучшее в бандитские лапы попадает. Кроме известных архимиллионеров Харькова, Екатеринослава, Ростова, Таганрога, были тысячи на вид невзрачных скрытых богатеев. Десятки миллионов контрибуции снимали с них потом большевики, а в Белую армию поступали гроши от бедняков. Если бы часть этих миллионов перешла к Алексееву и Корнилову, то большевики были бы стерты с лица земли. Спасибо надо говорить богатеям. Уже забыты эти невиданные в истории события.

В Ростове и в Новочеркасске было еще много офицеров. Позорное явление: они объявили себя нейтральными. В Белую армию пошли сербские офицеры, пьяные чехи, некоторые части офицеров, студенты, кадеты, юнкера, что пробрались к ним с Севера. Когда белые ушли из Ростова, нейтральные офицеры были с величайшим издевательством убиты. По подсчетам большевиков, их оказалось около трех тысяч. Это надо иметь в виду в первую очередь Западу! Вот как расплачиваются за трусость. Никакой нейтралитет не спасет. Ты находишься в списке, и кончено. Чем смелей ты будешь, тем больше у тебя шансов спастись.

Горстка людей, четыре тысячи, защищала Ростов в течение месяца против в двадцать раз более сильного врага, проявив беспримерное мужество и геройство. В Ростове и в Новочеркасске хранились в банках казенные деньги, около двухсот миллионов. Но ни Каледин, ни Добровольческая армия не считали себя вправе использовать эти суммы. Надо подчеркнуть, что после отхода Белой армии три тысячи офицеров были замучены и расстреляны в Ростове русскими же людьми, казаками. Вот до чего доводит отвратительная стихия агитации.

Казаки думали отсидеться, агитация их попутала, думали — наша хата с краю. Большевики говорили: мы казаков не трогаем, живите себе по-своему, мы будем жить по-своему. За доверчивость казаки заплатили смертью.

Ледяной поход доказал: собралась кучка решительных, храбрых людей. Без снарядов и патронов эти четыре тысячи прошли всю южную часть Донской области, пробежали север Ставропольской губернии, исколесили Кубань. Все, что становилось на их пути, отметали и шли, куда хотели. Армия боролась с войсками, состоявшими из местных жителей, или с присланными из соседней губернии им на помощь иногородними солдатами.

Все крестьяне Ставропольской губернии были сплошь большевиками. Если пять процентов из них были боеспособными, то получается цифра в двести тысяч человек. К этому надо прибавить еще войска, присланные в большом количестве извне, а также распропагандированную казачью молодежь, что увеличит указанную цифру по крайней мере в полтора раза. Все эти большевистские воинские части были вооружены, снабжены артиллерией и большими запасами патронов и снарядов, которые они расходовали без всякой бережливости. В полном распоряжении большевиков были телеграф, телефон, железные дороги, броневые поезда, громадные склады обмундирования, винтовок, снарядов, всей казачьей артиллерии. Одним словом, все средства нападения и защиты. А против них боролись нищие, раздетые, разутые добровольцы, блуждавшие по местности. Против одного стояло сто. Такое несоразмерное численное превосходство и громадное преобладание в средствах борьбы, конечно, должны были дать немедленную победу большевикам. Отчего же произошло обратное? Ответ может быть один. У большевиков тогда не было опыта руководителей, и организация еще только нарождалась. Вкусив коммунистические прелести, к Добровольческой армии стала приставать интеллигенция.

_________

В «Новом журнале» № 132 за 1978 год большая статья Романа Гуля о том, как он на Запад приехал. Он покинул Белое движение после Ледяного похода. Ему не понравилось, что гвардия была офицерская, а не народная. Ну и сделал бы ее народной. Именно это Врангель пытался сделать. Ему нужны были люди думающие, как Гуль. А он в это время был уже где-то в Америке или во Франции.

***

Важность своевременных идей можно пояснить примером Белого движения во время гражданской войны. Белое движение провалилось, потому что не было у него правильного взгляда на происходящее, уж не говорю — правильных идей; оно не имело правильных требований, правильных обещаний. Оно провалилось из-за убийственного лозунга о единой и неделимой России. Надо было обещать финнам, полякам, латышам, эстонцам, литовцам независимость, и с красной заразой в Петрограде и в Москве было бы покончено.

В Советском Союзе в кругу моих знакомых совершенно ясное мнение сложилось об этом лозунге. А здесь, на Западе, нет четкого мнения, несмотря на все мемуары и военную литературу. Нефедов пишет в «Новом русском слове»*, что лозунг о единой и неделимой России не испугал Пилсудского, что у него были свои соображения. Мало ли что Пилсудского он не испугал; на его окружение лозунг подействовал. Да если бы не этот лозунг, и у самого Пилсудского, может быть, доверие образовалось бы, какие-то сдвиги произошли бы, какая-то договоренность появилась бы. Польша и Финляндия могли бы в тот момент решающую помощь оказать. А так этим лозунгом мы сами себе зарубили пути ко всем странам, которые хотели освободиться.

Вождей Белого движения не следует судить слишком строго — они воевали, где им было еще лозунги придумывать и продумывать. Но, к несчастью, не было вовремя заготовленной схемы, положений, на основании которых можно было вести борьбу и знать, что такие-то вещи не дозволены.

Второй пример: крестьянский вопрос. Когда Белая армия приходила, начинали пороть крестьян, отдавать землю помещикам. Ведь это было совершеннейшим безумием, вершить это можно было лишь в умоисступлении. Но вершили. На том и провалились.

Ответ Нефедова в «Новом русском слове» на мою статью о революции в умах** написан дельно, вразумительно. С ним нельзя не согласиться. Что сказать в свое оправдание? Я не историк, но выразил мнение большинства мыслящих людей в нашей стране, когда сказал, что лозунг о единой и неделимой России подвел Белую армию. Я видел в лагерях достаточно много белых эмигрантов, кровно заинтересованных вопросом о единой и неделимой России. Они разделяли мое мнение; их точка зрения была главенствующей, подавляла все остальные.

Мое свидетельство интересно для эмиграции; она должна понять состояние наших умов и нашего народа. Все не так просто.

* Я. Нефедов. Неделимая Российская империя. — Новое русское слово. Нью-Йорк, 2 мая 1978.
** Д. Панин. Революция и эмиграция. — В кн.: Горе — не беда! Париж, 1978, и в виде краткого письма в «Русской мысли» (5 октября 1978).

У нас была одна жизнь, у эмигрантов — другая. Мы были от эмигрантов отрезаны в течение многих лет. Впервые они к нам стали прибывать в сороковом году, потом в гораздо большем количестве с сорок пятого года. Так что вполне объяснимо, что у нас, оказывается, были неверные мнения. Вопрос о единой и неделимой России недостаточно ясен и самой эмиграции, как следует из статьи Нефедова, который ссылается на одну великолепную книгу Мацкевича*, не переведенную на русский язык. Мы ее не могли читать. Наши выводы — плод наших рассуждений, нашего опыта, опыта народа. Нам так казалось в нашем отрезанном мире.

Если в эмиграции считают, что исторически было иначе, надо это убедительно доказать не только для нас, но и для эмиграции. В данном случае хорошо бы, если Нефедов, видимо, хороший историк и знаток вопроса о единой и неделимой России, изложил бы этот вопрос в отдельной книге, где будут даны необходимые выдержки из Мацкевича и из других авторов и, главное, документально обосновано сказанное. Шесть лет я уже в эмиграции и читаю с жадностью то, что могу найти. Если была бы книга по этому вопросу, я, безусловно, ее прочел бы. А чтобы уяснить этот вопрос по мемуарам, статьям, отдельным высказываниям, надо быть историком. От каждого человека этого нельзя требовать.

Революция в умах необходима как в нашей стране, так и в эмиграции, ибо нужно внести ясность в ряд вопросов, в частности о крестьянстве, дать оценку лозунгу о единой и неделимой России, а также февральской революции, Временному правительству, октябрьскому перевороту, гражданской войне и поведению партий эсеров и меньшевиков.

____________

Страшно, если начнется третья мировая война и опять будут глупости, ошибки, провалы. Наш народ проворонит дорогое время, не сумеет создать себе союзников в тылу советского режима, хотя сейчас самое время этим заниматься, и ему не смогут ничего предложить взамен социализма, коммунизма, коммунизма с третьим лицом. Коммунизм — живучий, он изворачивается все время. Если в Москве коммунизм плохой, то китайский, может быть, лучше; если китайский не очень-то привлекает, то предлагают социализм с европейским лицом или еврокоммунизм с человеческим лицом.

* * *

Пожалуй, можно будет назвать книжку, над которой я сейчас думаю, «Советы силам освобождения». Надо будет обязательно дать в ней описание эмиграции.

Многие остались в России, не хватило духу бежать. Бежали из нее не худшие, а из среднего слоя, даже более активного. В эмиграции оказались люди, проявившие самостоятельность, отважность. Однако эмиграция разваливалась в течение шестидесяти лет. Вначале был очень трудный момент. Его пережили: дети получили образование, средства к жизни, многие разбогатели. О третьем сорте людей говорить нечего. Будем говорить только о слое людей первого сорта, который, быть может, и не представляет собой сливки народа, но выше среднего и по культурному уровню, и по мыслям. Люди в нем были созревшие, понявшие суть большевизма, нашедшие возможность с ним бороться. По эмиграции можно судить о высшем интеллигентном слое нашей России, ибо в нем она сконсервировалась, сохранилась.

Объединительные слова — как то: «классы», «эмиграция» — служат для очень приблизительной, грубой оценки. В каждом большом понятии надо всегда уточнять его структуру. Не буду говорить о части эмиграции из барынь и господ, которые никакого отношения к Белому движению не имели. Белое движение просто их спасло и дало им возможность убежать из России. Выехала из нее и титулованная шушера, которая продала, загубила империю, оклеветала царскую семью. Теперь в эмиграции служат молебны об убиенном государе.

Зубры, монархисты — честь на себя принять, обо всех надо писать — доживают свой век и потомков почти не оставили.

Когда говорят об эмиграции, передо мной всегда предстают герои, которые вели неравные бои и жертвовали собой. В армии Деникина, к примеру, были герои, которые сложили свои головы. Но ведь этих людей почти всех перебили... Из уехавших была только горстка действительно настоящих героев: юнкеров, кадетов, совсем мальчиков. Они делали, что могли, в эмиграции.

Но ведь плетью обуха не перешибешь... В свое время очень хорошо было, что образовались воинские союзы. Но сейчас это лишь остатки юнкеров да кадетов из первой эмиграции. Живут какими-то старыми воспоминаниями, причитают, что Запад слабый, и создают себе каких-то кумиров.

Среди них такие люди, как Василий Васильевич Орехов. Он — честный офицер, в средних чинах, прошел мировую и гражданскую войну, строгий человек, мужественный, благородный. Вот уже пятьдесят лет он ведет свой журнал «Часовой», где историей занимается, что совсем не мало. Ореховым следовало как-то собраться. Я не вижу их объединения со второй эмиграцией.

Левая интеллигенция всюду себя хорошо показала и в эмиграции тоже себя зарекомендовала: заразила Америку социалистическими идеями. Среди двухсот человек, которых Ленин выпустил в 1922 году за границу*, были прекрасные люди, но большинство было затронуто марксизмом. Вот и нашлись среди них те, кто издавал социалистический вестник. Потому для меня эта плеяда высланных под знаком вопроса, за исключением тех, которые действительно изжили марксизм, стали религиозными людьми.

В книге о франкмасонах Башилова** много и об эмигрантах. Это легко объяснить. Людям, не имевшим другой специальности, открывалась или мерещилась в масонстве возможность легкой жизни.

С простого народа взятки гладки. Стоящие казаки осели на земле, стали работать и более или менее остались тем, чем были. Так что они не показательны. Я их плохо знаю, но надеюсь, что среди них есть еще народ, подходящий для будущей России.

Вторая эмиграция — это вояки и такие объединения, как РОА, СБОНР***. Народ, видимо, подходящий. К сожалению, я совсем незнаком с программой СБОНР, в Европе его нет. Можно наскрести его членов в Аргентине, Бразилии, в Канаде. Не знаю, имеют ли эти объединения свои журналы. Наверное, впрочем, имеют, но до нас они не доходят. Третья эмиграция появилась, когда первая эмиграция, в частности ее мыслящая часть, уже умерла.

* В 1922 году Ленин выслал за границу более двухсот философов и пи¬сателей.
** Б. Башилов. Масонство и русская интеллигенция. Изд. Русь.
*** РОА — Российская освободительная армия генерала Власова; СБОНР — Союз борьбы за освобождение народов России.

Самую большую часть эмиграции можно назвать иностранцами. Они уже натурализовались, вросли в западную жизнь, занимаются своими делами и своим благополучием, сохраняют очень слабенькую связь с Россией и даже с русским языком, который часто пересыпают иностранными словами. Они уже бельгийцы, американцы, французы. В громадном большинстве случаев они в Америке, но многие из них в Бельгии, во Франции, в Аргентине. В явном меньшинстве эмигранты, читающие русские газеты. Многие не сумели даже передать свой язык детям, которые в большинстве своем отошли от всего, связанного с Россией.

Есть довольно обширный слой, который ничего из себя не представляет. Его следует считать болотом. Эти люди живут какими-то надеждами, имеют смутные, искаженные представления о советском режиме и часто создают общественное мнение.

Наиболее даровитое большинство поняло давно, что из эмигрантского болота надо бежать, что в эмиграции просто пропадешь. Талантливая, деловая часть ушла из нее, натурализовалась, и нельзя ее за это ругать.

Имеются в эмиграции остатки младороссов, евразийцев. Теперь уже доказано, что их организации были созданы советской агентурой и пронизаны ею. Они стали источником разложения эмиграции. Молодежь, вступившая в них, оказалась в тенетах: боевая программа была исключена и, наоборот, ей надо было обслуживать советский режим. Теперь это люди моего возраста, и среди них есть слой тех, которые снаружи белые, а внутри розовые или красные. Их ничто не научило. Они благожелательно относятся к советскому режиму и враждебно — к его явным врагам, как Панин. Одни эмигранты за царя-батюшку, другие мечтают о коммунизме с человеческим лицом. Сопротивление режиму не удалось. Сразу нашлись люди, которые пошли в сменовеховском направлении*. И потом, все эти казем-беки**. Картина совершенно безотрадная.

Эмиграция могла бы быть силой, если была бы объединена вокруг какого-то центра. Казалось бы, это и есть естественное решение. Белые проиграли гражданскую войну, но все-таки проявили столько геройства и мужества, что вокруг своих вождей могли бы объединиться. Но сразу началась наша вековечная история, как первые летописцы отметили: «разбредашася розно». Эмиграция оказалась, конечно, разделенной на анархистов, февралистов, на целый ряд течений. Это тоже понятно. Не обязательно всем думать одинаково. Но для чего-то главного все-таки должен был быть какой-то центр.

* Журнал «Смена вех» в двадцатые годы в Париже призывал интеллигенцию к сотрудничеству с советской властью.
** А. Казем-Бек — один из лидеров НТС, увлекавшийся национал-социалистской идеологией и уехавший в СССР в 1956 году, где и умер.

Никакого единства в эмиграции не было, не обретешь его, да совершенно оно и не нужно. Надо уметь объединяться вокруг умов, а не всяких имен. В эмиграции надо выделить элиту, хотя бы десяток самых умных, благородных, волевых, стойких людей, на которых можно положиться. Из этой элиты можно создать центр координации, центр проведения революции в умах. Эти люди с их маленькими журнальчиками и самыми маленькими средствами могли бы делать погоду.

Эмиграция должна была быть центром сопротивления, борьбы против режима в СССР. И все в эмиграции должно было быть подчинено этой борьбе. Однако в ней имело место соглашательство с режимом, появлялись какие-то дурацкие статейки, его восхваляющие...

Наша беда, что Русская православная зарубежная Церковь разделилась на четыре юрисдикции*. В Канаде даже такие нравы, что прихожане из церкви одной юрисдикции не могут ходить в гости к прихожанам другой юрисдикции, о чем мне и сказали милые русские люди в Оттаве, у которых мы с Иссой провели два дня. К тому же православные ненавидят католиков. Разброд. Пора кончать с этим сектантством. Церковь одна.

* Константинопольская, Зарубежная, Американская автокефальная, Московской Патриархии.

У нашего православия с точки зрения догматической все обстоит прекрасно. Я с православием совершенно не порываю, считаю себя и православным, и католиком. Но православным, который обогащен правильными догматами католической Церкви. И самый главный ее догмат — о Папе. Эмигранты мне бросают в упрек, что я католик, но как бы наши потомки не переоценили этот вопрос и не поняли бы, что эмиграция прожила шестьдесят лет на Западе и в этом тоже не очень разобралась.

Эмиграция — и это она должна была учесть — находится в капиталистическом мире, мире торгашества. Слово противное, но это так. Рынок владеет сознанием людей, его определяет. Фирмы оказывают давление своим весом, своим капиталом. Страшное преступление западного мира в том, что он допустил рынок в область идей, где ему и на пороге быть не полагается. Обертки, реклама нужны для популярности фирмы при торговле мылом. В мире идей должна быть доказана их правильность. И все. Это надо было эмиграции понять давно.

Принципиальность людей трагически понизилась, и сейчас ее проявляют за обеденным столом, за хорошей выпивкой. Это почти то же самое, что в Советском Союзе, где миллионы людей вынуждены проявлять свой малюсенький уровень свободы только в своем самом узеньком микробратстве. Значит, на Западе уже до этого докатились.

Часто в эмиграции люди делают уступку за уступкой для того, чтобы создать себе какое-то условие существования, не ссориться, иметь какие-то связи даже с теми, с кем, может, им противно общаться. Приходится им делать хорошую мину при очень паршивой игре. Но это не свобода, это потеря свободы. Это внутреннее рабство. Мой пример показателен. Быть свободным, отстаивать свою свободу в условиях так называемого Свободного мира, и особенно в эмиграции, — тяжело. Это дело совсем не простое. Свобода завоевывается. Из этого следует очень важный вывод: если люди перестали отстаивать свободу в том смысле, какой я имею в виду, то происходит огромное снижение общего уровня; борцы превращаются в соглашателей.

На всех своих лекциях, в статьях, где мог только, я говорил, что должно создать центр координации. Это нужно и западному миру, и тем более эмиграции. Надо иметь зрячих людей, способных оценить как явления, так и появление людей, могущих вынести свое мнение, свое суждение. Сколько раз я говорил тому же Василию Васильевичу Орехову, что у нас нет пушек, атомных бомб, вообще ничего нет, но есть голова, руки, а главное — заряд внутренней, душевной честности. В этом наша сила. И этой силы нет у наших врагов.

_________

Надо тщательно исследовать эмиграцию и показать, что она из себя представляет, тогда разговор о старой России будет более ясен. Почему столько революционеров в эмиграции развели?

В местных салонах они ведут себя примерно так (но, наверное, несколько лучше), как вели себя в России, когда все было в их руках и предоставлены им были все привилегии. Можно представить себе, какая была обстановка в стране, когда князья и бары, все эти белоручки, могли какого-нибудь Писарева восстановить против себя. «Знаете, он не умеет себя вести, по-французски не говорит, какие-то слова употребляет...» И одна гостиная за другой закрылись перед ним. Писарев оказался в положении Панина. Способ не открытой борьбы, а замалчивания, не низвержения такой-то идеи, а, по совету Ленина, наклеивания на спину бубнового туза я познал с лихвой в эмиграции. Но за борьбу с мыслью, за захоронение идей, за нечестную борьбу придется платить.

___________

Белая эмиграция, которая состоит из старой знати, интеллигентов, очень ревниво относится к слову «интеллигент». Я думал, что несколько громящих страниц об эмиграции в моих «Записках»* повторяют то, что давным-давно уже сказано. Мне даже неудобно было, что я лезу с этим. Оказалось, что я палкой в муравейник попал. Нельзя ничего плохого об эмиграции говорить. Табу. Эмиграция замечательная. С этого начался мой остракизм.

* См. «Лубянка — Экибастуз» (т. 1).

По приезде я не думал, что меня встретят с распростертыми объятиями, но считал, что завяжутся хорошие отношения. Ничего подобного. Человек, который отстаивает идеи и требует, чтобы ему дали возможность защитить свои убеждения, совершенно для эмиграции не пригоден. Ему объявляется бойкот. Он оказывается один. Все это я испытал, но выдержал, потому что, видимо, не из слабеньких. Спасли меня моя работа, мои идеи, Исса — жена, помощница, друг, единомышленник. Бог мне помогает, а сколько было людей, ценных, интересных, которые не пришлись ко двору. Сколько таких людей погибло, сколько людей могли бы что-то сделать, но, когда их окружили ненавистью, тупым осуждением, непризнанием, сколько из них спились, бросили все это. По русской широкой натуре: «Ну нет, черт с ним. Пойду в Иностранный легион». Это, конечно, лучше, чем в такси дамочек развозить по Парижу. Эмиграция — очень тяжелое дело. Многие эмигранты так замарали себя, так запутались, что надо будет очень тщательно проверить их поведение, а также обратиться к их прошлому. Ведь были генералы, которые предали государя, разрушили монархию, Россию, царедворцы, которые своими сплетнями, интригами самодержавие взорвали. Их потомки живы, и живы интриги, осуждения. В условиях свободы, в условиях отличной жизни в эмиграции душат мысль, клевещут, пресмыкаются перед советской властью.

Воображаемое единство эмиграции — в сущности, скрытая форма развала, круговой поруки и возможности ничего не делать, а сохранять благообразный вид. Ни разоблачений, ни борьбы в эмиграции нет. Если начинается какая-нибудь борьба, то в виде какой-то персональной склоки. По тому, как ведет себя сейчас эмиграция, можно заключить, как она вела себя в царское время и как будет себя вести, если попадет опять на гребень волны, на загривок народа. Нет, извините! Представителей такой эмиграции мы не допустим в будущие сословия России, пока они не покаются, не дадут обещания исправиться. Волей-неволей эмигранты как-то сплотились, какие-то эмигрантские объединения придут в страну. Во всяком случае, никаких тайных организаций эмигрантского типа нельзя допускать. Как бы они не захотели опять превратиться в господствующие силы! Этому надо положить конец. Хочешь быть в стране — на общем основании, честен — прекрасно, делай свое дело. Ты нечестный, скользкий — от ворот поворот.

Можно говорить не об эмигрантах, а об отдельных людях в эмиграции, которые что-то из себя представляют, в какой-то мере себя сохранили. И верней всего, это будут те люди, которые отошли от эмиграции.

Один из главнейших советов свободному миру: долой подлость. Запад ею пропитан, и эмиграция ею пропиталась. Все идеи, которые проникли в эмиграцию, как плюрализм, дурацкое равенство, — это путь диаволочеловечества. Нам не нужны в новой России люди, идущие по этому пути. Это не наш путь. Эмиграция — это ящик Пандоры, который полон всяких страшных вещей, и они могут начать давать свои разряды, пускать свои корни. В ящике Пандоры эмигранты нам принесут опять запас подлости, сдобренный всякими учениями, и это будет малина для всего преступного мира. Уровень морали и без этого сильно понизился. Людям надо помочь, а не развращать их. Мы примем тех, кто пострадал, кто боролся, кто приносил жертвы, и не когда-то, а теперь.

________

В своих «Записках» я затронул интеллигенцию, виновников семнадцатого года, власовцев, причины провала Белого движения. Предполагал, что в основном все эти вопросы нашли у меня свое решение. Я хотел рассказать, как мы там думали в то время. Было интересно сравнить с тем, как об этом думали тут. Но тех, у кого какие-то соображения на этот счет были, наверное, такому же остракизму подвергли, как Панина, и даже след их исчез. Важно эмиграции было охранять чистоту, внешнюю конечно, своих риз. Как бы не затронуть интеллигенцию, февральскую революцию! Важно было сохранить какую-то видимость с какими-то дутыми знаменитостями.

«De profundis»* — замечательное обличение разрушительной интеллигенции. В восемнадцатом году рабочие, голодные печатники, издали эту книгу. Потом сразу же она была конфискована. Ее рукопись лежала на Западе пятьдесят лет, и ее не издавали. Правды эмиграция боится.

Предательство генералом Алексеевым Николая II замазано до предела. В. Кобылин это вскрыл, правда завуалированно, в своей книге «Николай II и генерал-адъютант М. В. Алексеев»**, за что был подвергнут остракизму, стал ненавистным лицом в эмиграции. Но ведь то, что он написал, верно. Разве можно искажать и фальсифицировать Историю?

Плана освобождения от советского режима надо было ожидать прежде всего от эмиграции. Я думал, что таких планов здесь пруд пруди. Оказывается, ничего нет. План НТС*** — курам на смех. В 1978 году на съезде НТС повторялась давняя ерунда о какой-то молекулярной теории и помножении коэффициентов. До сих пор спорят энтээсовцы, нужна ли им организация, но ничего не говорят о том, что она должна делать, как она должна действовать. У энтээсовцев закрытый путь. Большевики и то не скрывали своих путей; им, видимо, было что сказать. А когда сказать нечего, то скрывать надо. Что-то энтээсовцы делают, копошатся. Нет у них ни фантазии, ни воображения, ни учета и знания современной обстановки.

* Из глубины. Сборник статей о русской революции. Париж, YMCA-PRESS, 1967.
** Нью-Йорк, Всеславянское издательство, 1970.
*** НТС — Народно-трудовой союз, или российские солидаристы. Эмигрантская организация, возникшая в 1930 году и ставящая себе целью свержение советского режима. Ее печатный орган — журнал «Посев», выходящий с 1946 года во Франкфурте-на-Майне.

Давно пора дать оценку деятельности НТС. Нельзя все в прятки играть. НТС — Народно-трудовой союз — явно построен по типу КПСС, верней, скопирован с нее полностью: закрытые заседания, чуть ли не политбюро и т.п. Наверняка были в НТС члены из франкмасонов, и в НТС есть тоже высшие ступени. То, что эта организация делает тайно, — это ее дело. Но то, что она делает явно, можно на суд людей вынести. Необходимо обсудить факты: отношение НТС (солидаристов) к людям, к тому же Панину. Обеляет НТС в какой-то мере только то, что этот союз все-таки за свержение режима. Эту оговорку надо сделать.

В НТС, в сущности говоря, рабская дисциплина. Энтээсовцы не могут ни слова сказать супротив своей организации. Их выступления сплошь какие-то славословия. Их съезды очень напоминают ленинские-сталинские-брежневские. Это опасно. Членам НТС надо посоветовать устроить революцию в умах против своего руководства, навести в нем порядок, заменить людей, потребовать от новых руководителей, чтобы они представили ясную, членораздельную программу, то есть план.

Солидаристы издают книжки о своем движении. Это им следует поставить в плюс. Библиотечка солидаристов ценна для человека, который приехал из Советского Союза и примкнул к ним. Он может более или менее понять, чего они хотят, их точку зрения на солидаризм.

Поиски государя. Надо поднять вопрос, должен ли он быть Романовым или из очень отличившейся семьи какого-нибудь Врангеля. Если он будет полководец, то в будущем определится в ходе борьбы. Но только в форме вопросов можно подойти к этой проблеме.

Где сказывается лицо эмиграции? Какое у нее отношение к культуре? Какой ее вклад? В чем он выразился? Где ее философия?

Философы в эмиграции стародавние: Франк, Бердяев. Франк — блестящий эссеист, у него есть гениальные идеи. Но это не система, не философия. Это взгляд и нечто.

Надо признать, что эмиграция внесла свой большой вклад в военную историю последней гражданской войны. Говорят, что чуть не все сражения разобраны. Но кто это сделал? Военные люди. Те, кто вел гражданскую войну, те и написали свою историю, о себе, собственно, и написали. Остались мемуары, воспоминания крупных военачальников, таких генералов, как Деникин, Врангель. Какие-то вехи, даты, бои, силы указаны. Этот материал можно считать в достаточной мере достоверным, и он сохранился. В Советском Союзе история изуродована, историку писать правду просто невозможно. Но освещение порой в эмиграции то же самое.

Лучшее в Белом движении, конечно, Белая армия, которая сражалась. Защитникам эмиграции надо задать вопрос: «Почему Белая эмиграция не воспела Белое движение?» Кто его воспел? Только в восемнадцатом-девятнадцатом году женщина, а потом и Марина Цветаева заглохла. Написала она мало, и я не сказал бы, что это очень здорово. «Лебединый стан» сделан на довольно посредственном уровне. Читаешь этот сборничек с неким умилением, потому что он почти единственный о Белой армии. Еще финн Савин* воспел Белое движение. Стыдно сказать, что это сделал финн, а не русский. Его книга — библиографическая редкость. Увы, Савина я не читал. Я нигде на эмигрантских книжных полках его фамилии не встречал. Ни в одном эмигрантском доме мне не предложили: «Вот, прочтите хорошие стихи». Имя его совершенно неизвестно. Что за Белая эмиграция, которая не сумела воспеть лучшее, что у нее было? Даже Бунин, который, безусловно, был врагом режима и ни на какие сделки не шел, не затронул Белого движения. «Окаянные дни» — переживание бедного образованного человека, выброшенного из своего родового поместья, описание того, как он мыкался в Одессе. Вообще на участников Белого движения эмигранты смотрели как на рубак, которые, может быть, даже не очень хорошо сделали, что воевали. Сказанное не относится к монархическим и воинским союзам, которые считали и считают, и правильно считают, что они соль этой эмиграции.

* Иван Савин (1899—1927). Настоящая фамилия Саволайнен. Пять его братьев из Добровольческой армии были убиты или расстреляны. Он сам и 1922 году добрался до Финляндии. Его стихи «Революция», «Гражданская Война», «Белое движение» вошли в сборник «Ладонка».

А где же была вся умственная часть эмиграции? Все эти профессора, которые в России империю разоружали? Они и на Западе продолжали свое дело, разрушали эмиграцию. Каков же вклад белоэмигрантских писателей? Если есть в эмиграции такие хорошие писатели, как Алданов, так это заслуга Алданова, а не эмиграции. Бунин — замечательный писатель. Но писал он только о старых давних временах. Рассказов об эмиграции или о западной жизни у него нет. Но честь ему и слава, что оставил нам «Окаянные дни», написанные непримиримым врагом режима. Куприн уехал умирать обратно, но говорят, что он не был уже в сознательном состоянии.

А что делали здесь другие военные, когда Врангеля, видимо, отравили, а Кутепова и Миллера* ухнули? На финскую границу никто не поехал, а ведь, наверное, были предложения. Осели эмигранты в Париже, где жизнь легкая. А сейчас говорят: «Да что вы! Это было нереально». Спросил одного эмигранта: «Почему вы в испанские события все-таки не вмешались? Ведь вы испытали все это, знали, какая страшная чума надвигается». А он: «Мы российскую культуру здесь создавали. За кого там идти было умирать?» А когда мы с Иссой были в Испании, узнали, что была в тридцать шестом году там бригада румын, которые не были под советским режимом, но видели, что красные стреляют в изображение Девы Марии и Спасителя. Одно это видение их на подвиг подняло. Надо сказать, что русские относились всегда с усмешкой к румынам как к воякам. А в данном случае они показали нам пример. Что ж это все нам пример показывают? Кто-то другой обязательно показывает нам дорогу. Мы же только пример подлости подаем, польские дела** до сих пор продолжаем. «Скажите, — настаивал я, — кто же был все-таки в Испании на стороне Франко?» Он ответил, что прежде всего те, кто был в Иностранном легионе. Но они не добровольцы, они обязаны были быть. Вроде был взвод таинственный из русских в пределах сорока — тридцати человек, да ни одной фамилии он не знал. Где был этот взвод, в какой части на фронте — неизвестно. В отношении участия русских эмигрантов у красных я тоже сведений не собрал. Есть несколько негодяев, предателей, как Скоблин. Но по предателям не судят, конечно. Все-таки какие-то основания есть думать, что больше было эмигрантов у красных, чем на стороне Франко.

* Генералы Белой армии, похищенные чекистами из Парижа.
** Имеется в виду оккупация Польши Советским Союзом в 1939 году.

Христос говорил: надо по плодам узнавать. Что ж за эмиграция такая? Свое движение развалили. Надо прямо сказать, что после того, как не стало Врангеля, Николая Николаевича и украли Кутепова, эмиграция перестала существовать. И перестала существовать она даже раньше. Кутепова выдали; значит, он был без защиты. Офицеры не смогли создать ему защиту. Когда Кутепова украли, надо было ворваться смельчакам эмигрантам в советское посольство, разгромить его и найти там или самого Кутепова, или его труп. Их арестовали бы, но раздули бы мировой скандал, и надолго советчикам неповадно было бы такими делами заниматься. И лицо эмиграции смельчаки спасли бы.

Вклад в культуру должен доказываться эмигрантами каждый день, а не только историческими воспоминаниями. Я сказал тогда тому эмигранту: «Надо мерить сегодняшним днем, а не вспоминать то, что было вчера, позавчера или шестьдесят лет тому назад. Это может прибавлять что-то человеку, украшать его, но по-старому мерить нельзя». Потому что впоследствии этот человек может стать вором Кутепова, как это было со Скоблиным. Уж на что герой был, и то черт знает куда скатился.

__________

Не зря я твержу все время: мы можем выиграть, только если в нас возьмет верх благородное начало, если будут у нас светлые идеи, которые мы сможем защитить, если мы объединимся вокруг сильных идей. В «Обществе Независимых»* я сформулировал глубинные законы общества. Первый глубинный закон говорит, что для процветания народа нужна честная борьба, что всякая подлость губит. Шутить с глубинными законами невозможно. Эти законы мстят за пренебрежение ими, за нарушение их требований.
Я предлагаю новую стратегию, основанную на благородстве духа, на правде. Наше единственное оружие — это благородство, смелость, отважность. А для этого отношения между людьми должны быть хрустальными. Суды чести смогут вывести на чистую воду низкие замыслы. Маленькие журналы, как «Часовой», «Шуа», «Голос Зарубежья»**, могли бы начать крестовый поход против всей неправды, лжи, ненависти.

* См.: Держава Созидателей. Гл. 15 (т. 3).
** «Часовой» издавался в Брюсселе В. В. Ореховым; «Le Choix» (1946— 1982; с 1979 года с приложением на русском языке) — в Париже Ассоциацией друзей Панина; «Голос Зарубежья» — в Мюнхене В. А. Пирожковой.

Эмиграции рассчитывать бы на свое благородство духа, на свой ум, а не прибегать к подлым средствам. По логике вещей от них полный развал эмиграции. Закон движения вещей и теорема Гёделя вполне объясняют это положение с эмиграцией. Гёдель говорит, что сама себя система не может закончить, нужна для этого более высокая система. Мой закон движения вещей говорит, в сущности, то же самое: для того чтобы совершить какой-то процесс, должна быть густота, которая этот процесс образует и формирует. Чтобы закончить какое-то народное формирование, нужна более высокая густота, чем сам народ: аристократия или монархия или какой-то международный этический контроль. Это совершенно ясно, никуда от этого не денешься.

В целом уровень эмиграции отвечает уровню той страны, в которой она находится. В основном общая для всего Свободного мира обстановочка определила мышление эмигрантов. Запад врет — и эмигранты врут. У Запада нет высоких идей — и у эмигрантов их нет. Запад погружен в стяжательство, в стремление как можно больше заработать, и они также. Запад жадный, и они жадные. Вот так. Отличительных черт настоящей эмиграции, которая уехала из страны для того, чтобы облегчить положение народа, чтобы спасти его, нет у здешних эмигрантов. Какие-то редкие исключения. Это именно те, кого я называю силами освобождения.

В эмиграции должно быть обостренное восприятие — это ее признак — общественного строя, против которого она стоит, и религиозных, философских вопросов. Они должны обсуждаться, быть в центре внимания. Эмиграция не должна быть местом спячки, какого-то животного равнодушия.

Кому-кому, а именно эмиграции надо было стремиться создать или сохранить аристократию духа. Но здесь аристократия только по старым фамилиям; исторические имена, как эмигранты их называют. И на этом все ограничивается. До создания аристократии духа, рыцарей духа, кем и должны являться силы освобождения, еще не дошла эмиграция, не додумала она это. Запад еще до этого тоже не дошел. Вместе с тем у него есть стремление иметь какой-то высший авторитет, ему преклоняться. И нельзя сказать, что это только пресмыкательство. Вопрос этот гораздо интереснее и глубже. С точки зрения закона движения вещей и теоремы Гёделя сама себя система не может разрешить. Она обязательно пройдет какое-то законченное состояние, чтобы наметиться, определиться, и какая-то более высокая густота должна с ней это проделать. Это, будем говорить, люди, которые пришли из несколько другой цивилизации. Скажем, мы — перестрадавшие люди — пришли с нашим разумением и можем помочь эмигрантам, указать им нужное направление. Если они нас послушали бы, то это была бы как раз та разность густот, которая им необходима, чтобы определить духовное благородство.

Моя философия дает обоснование духовной аристократии, творческой аристократии, королевской власти, царской власти. Республиканские формы правления, как то демократия, категорически осуждаются, ибо это действительно снижение уровня и превращение людей в лучшем случае в каких-то лошадей.

В Израиле, наверное, можно найти представителей подсоветского народа среди уехавших из СССР людей. Но и я, безусловно, представитель этого народа. Сорок лет я отработал в СССР, шестнадцать лет там в лагерях отсидел, не отказывался от православной веры, исповедовал ее открыто. В тридцать седьмом году два раза или даже три ко мне приходила какая-то женщина, которая проводила перепись. Я ей все отвечал: «Я — православный». А она допытывалась: «Да, может, только при крещении Вы им были?» «Да нет, — говорю, — я православный, так и запишите». А год был тридцать седьмой. Это, наверное, усугубило или, во всяком случае, ускорило мою посадку. В те годы меня не взяли, потому что поважнее были люди, а загребли в сороковом, когда всё подчищали.