Некоторые соображения к книге «Созидатели и разрушители»

Поражает количество жестоких, свирепых людей в несчастной истории нашей, которые были спрятаны под тоненьким слоем благостных бородатых отцов семьи, крестьян, милых патриархов. О том, что творилось у них в избах, знают лишь маленькие отдушинки, такие глазки, как Бунин в «Деревне», Чехов... Чуть ли не два рассказа об этом на всю русскую литературу. Где же были другие господа? Толстой обрисовал Платона Каратаева, но он из тех, кто хотел себя в хорошем виде представить. Правильно у Достоевского: «в зверском уезде». Видимо, свирепость все-таки очень крепко сидела в народе. Ближе к народу все же был Белинский. Он правильно понял, что не такой уж это религиозный народ. Святая Русь была придумкой наших господ. Мы — далеко не святой народ.

Я меньше всего хочу нападать, обвинять зря. Я хочу установить истину и объяснить, почему мы такие. Действительность нашей истории такова, что мы совершили около трехсот войн; были периоды, когда война была чуть ли не каждые два года. И не могли не сказаться все набеги и звериные нравы, двести лет татарского ига. На узловых точках Истории можно показать, что она нас не миловала, и, может быть, оттого, что мы выдержали, нам пришлось стать действительно жестокими, подчас свирепыми.

Но в полном объеме свирепость проявилась после 1917 года. Все валить на латышей и евреев — это извините. Почитайте современников. Сплошные зверства. Что выделывали солдаты-великороссы с офицерами? Что могли плохого сделать офицеры, которые требовали службы? Самое большее — кому-нибудь из солдат по морде дать. А как изводили офицеров, как их уничтожали! Кресты всякие на них вырезали, заколачивали гвозди в погоны. Ужас! И делали это мы — русские, никакие не латыши. (Латыши делали свое грязное, кровавое дело в своих частях.)

Этот запас свирепости, злости надо как-то объяснить и сделать выводы. Главное — сказать, что мы должны делать. Может, даже бояться самих себя и себя переделывать. Но как? Не знаю. Надо учесть всех, кого мы потеряли за эти страшные годы: наверное, больше ста миллионов человек, к которым следует прибавить около ста миллионов неродившихся*. А кого уничтожали? Лучших, наиболее смелых, выдающихся, самостоятельных. В общем, у нас сейчас огромный перевес подлости. Развелось действительно очень много «унтерменшей»**, подлецов, приспособленцев — вот какой мы стали нацией. Мы теперь люди третьего сорта. И надо сделать из этого серьезные выводы.

* Согласно проценту увеличения народонаселения в России, установленному Менделеевым (см. «О беззаконии и произволе в СССР» в разделе «Статьи в западной прессе»).
** Унтерменш (нем.) — человек низшего сорта, недочеловек.

Надо будет обстоятельно показать, что мы из себя представляем. Мы не являемся великим народом. Слово «великий», наверное, придется снять. Мы — народ сильный, выносливый, народ стрельцов, солдат, но когда они (именно это следует подчеркнуть) в хороших руках. Но эти руки почему-то должны были быть иностранными, тогда дело шло. Когда сами россияне начинали мыслить и руководить, получался провал. Я не историк и дам только исторические пассажи, которые не претендуют на полный охват и на стопроцентную истинность фактов. Верней, строю на фактах, а уж объяснения могут быть придуманы. Ставка в книге «Созидатели и разрушители» должна быть на суровую и беспощадную правду.

Человек, который прожил уже жизнь, создал свою философскую систему и ряд других вещей, давал оценки, которые, как правило, сбывались, может и на стороне дать ценную картину, которая тем более необходима, так как сейчас масса дезинформирована, люди буквально запутались. Конечно, они не верят во всю эту муть, но на ее место может ведь другая муть прийти. Хоть это не так просто. Если будут предлагать «краснопеды» что-то из своего старого арсенала, то полагаю, что у основной массы это вызовет отвращение и недовольство. Однако активное меньшинство уцепится за подобие какой-нибудь партийно-марксистской отрыжки. Будем надеяться, что само по себе это не произойдет. Тогда тем более этому надо помешать и, главное, постараться поставить ясные барьеры, привести такие возражения, из которых видно было бы, что если пойдем по этой дороге — опять бедствия, несчастия, не вылезем из них. Исходить надо из того, что мы есть, что мы из себя представляем, до чего мы докатились, и соответственно наметить реальный путь для дальнейшего нашего существования — привести действительно себя в порядок, от нравственных недугов излечиться. Но главная надежда не на излечение, а на новое поколение. Новое поколение не надо искажать, снабжать неверными установками, готовить из него каких-то барбосов. Надо понять эпоху, в какую мы живем, и задачи, которые стоят в особенности перед нами, коль скоро мы натворили столько чудовищных дел.

* * *

Русские проявили огромную жестокость на протяжении своей истории. Во времена Ивана Грозного, даже тишайшего Алексея Михайловича, ленинского и сталинского террора. Отчего такая жестокость? Мое старое объяснение — не могу найти нового, лучшего — мне кажется обоснованным. Требовалась большая жестокость, чтобы сохранить и собрать государство при сравнительно очень редком населении на огромных пространствах во времена бездорожья, когда передвигались на лошадях, чтобы заставить людей вести дозоры, охранять рубежи, совершать всевозможные тягловые повинности, платить налоги. У нас было невозможно отделаться какими-нибудь положениями законов, как было в то время в Западной Европе. Жестокостью приходилось заставлять людей выполнять повинности. И люди начали к ней привыкать. А главное, что люди вольнолюбивые, склонные к великодушию, протесту, то есть те, из которых создается благородный слой, неизбежно погибали. Им приходилось своей грудью защищать землю русскую. В первых рядах ее защитников, самой смелой и лучшей их части, потери были несоразмерны с теми, что были в других странах. Протестующая, вольнолюбивая, более мягкая часть этих людей, которая возмущалась обществом, подвергалась уничтожению. Потому что в условиях жестокости все, кто протестовал, кто не соглашался, кто был против, получали по заслугам, как тогда предполагали. Оно так и было. Иначе — или жив, или погиб. Происходило все время уничтожение лучших людей с точки зрения вольностей, свободы, мягкости, и оставалась их наиболее жесткая, жестокая часть. Так пришла к нам жестокость. В девятнадцатом веке, когда было мирное время, на поверхности была возможность добро говорить о народе-богоносце. А у основной части населения был язык зверского закала. Этот зверский закал был в любые исторические моменты, когда народу можно было открыть отдушину и дать возможность себя проявить. Поэтому после того, как в СССР уничтожили восемьдесят миллионов лучших людей, удельный вес жестоких людей еще более возрос. Мы стали жестоким народом, народом, у которого благородство, мягкость, всякие хорошие душевные качества снижены. Давайте из этого исходить и сделаем из этого выводы. Если мы в таком состоянии, а нам надо еще демократическими правами пользоваться, то у нас будет еще худшее положение, чем на Западе. Поэтому давайте выберем из этой именно гущи действительно лучших людей, не будем их уничтожать, а будем их поддерживать и рассматривать как людей неполноценных. И стараться будем уже в лучшем положении своих детей воспитывать, не губить в них хорошие начала. Вот так, я думаю, мы выйдем из затруднений.

__________

В заключении много было среди нас крестьян, и я познакомился с лаптями. Это прекрасная обувь для зимы. Когда крепкая зима установилась, можно взять лапти побольше, навернуть онучей побольше, и ты будешь лучше предохранен от мороза, чем валенками. Беда наступает тогда, когда ростепель, когда днем ты месишь лужи; снег в лужах мокрый, ноги у тебя, конечно, промокают, а под вечер может крепкий мороз захватить. А ты в пути. Когда есть возможность иметь запасные валенки, лапти — переобуешься; это еще терпимо. Но часто ты из огня да в полымя попадаешь: не всегда у тебя под рукой то, что нужно, не все запасливые. В грязную пору осенью, в бездорожье, ты целый день ходишь в лаптях с мокрыми ногами.

Я не случайно привел эту подробность. Даже в мирное время, чтобы держать дозоры, совершать определенные повинности на громадных пространствах в отсутствие дорог, где единственное средство передвижения были лошадь и пеший ход, требовались большие усилия и большая жестокость. Попробуйте заставить человека с теплой печи окунуться в лаптях в грязную жижу непролазной дороги, чтобы у него ноги замерзли в этой стуже. На одной сознательности, на одном христианском понимании долга в этих условиях ничего не достигнешь; не все на это шли. Для большинства нужны были, пожалуй, крепкие вожжи.

Добавлю, что благоприобретенные свойства по наследству не передаются. По моей гипотезе души в миг зачатия резонанс слияния духовных начал отца и матери дает сигнал, который получает монада. Этот сигнал определяется душами родителей.Качества, имеющиеся в наличии у отца и матери, приглашают монаду близкого к ним качества. Жесткое приглашает жесткое. Поэтому жесткие души порождают жесткие души. И если этот процесс идет неуклонно, то процент жестких людей увеличивается независимо от передачи наследственных признаков.

* * *

Страшный вопрос: почему все-таки наш народ оказался таким свирепым, жестоким и дал сразу такое количество палачей, негодяев, стукачей, всякой нечисти и, главное, каких-то кровопролитных зверей? Сейчас такой уж отбор людей проведен за шестьдесят лет, что иначе и быть не может. Но ведь это началось в семнадцатом году, когда страна еще христианской была. Откуда все это зверье? Нельзя все валить на евреев да на латышей. В том-то и дело, что мы сами или труса праздновали, или какой-то нейтралитет держали, или как дураки последние себя вели, или поджимали хвост и ждали, пока потащат нас в чрезвычайку.

В этой связи меня прямо пришиб очерк «Этап во время войны»* М. Штейнберг. Уж казалось бы, я сам пережил и этапы, и лагеря во время войны, столько видел-перевидел, слышал, столько действительно достоверных сведений имею, и все-таки каждое правдивое сильное сообщение нарушает мой покой. Я не могу к такому описанию спокойно относиться. Я переживаю так, как будто все это перед моими глазами снова начинает проходить. Я в неистовство какое-то прихожу от ярости к злодеям.

* Опубликован в сборнике «Память», выпуск первый. Нью-Йорк, 1978.

Самая страшная вещь, которая меня в этом рассказе, лучше сказать — правдивом отчете, повествовании, поразила, — это то, что все происходило, оказывается, в самые последние дни перед началом войны. Тюрьма в Кировограде, на Украине, была набита женщинами-крестьянками. Одна на другую что-то сказала, ту и посадили. Можно было что-то лишнее ляпнуть, и человека расстреливали. Ведь в начале войны была уйма расстрелов. Какую-то несчастную женщину, неграмотную совершенно, расстреляли за то, что она поругалась со своей соседкой. Эти звери ни в чем не разбираются. Они ж как машины действуют. Казалось бы, чем больше людей обидишь, чем больше людей расстреляешь, тем больше ненависти к себе вызовешь. Нет, машина, пущенная в ход НКВД, работает: один другого подсиживает, один за другим подглядывает, и нельзя ни одного жеста сделать разумного, уж не говоря доброго. Действительно какой-то страшный НКВД. Поражает до некоторой степени бессмысленность его террора. Машина эта работала до последнего момента, когда НКВД сам должен был броситься бежать. Его людей, оказывается, потом поймали, посадили тоже в лагерь. Раз ты побывал на той стороне и прорвался, вышел на свою сторону, значит, ты шпион. Логика тоже замечательная, послесталинская логика. И вот прямо штамповали расстрелы. Я уж не говорю о том, что поводы были ничтожные, совершенно ерундовские. Ты сказал, например, что немцы наступают, — достаточно для расстрела.

М. Штейнберг рассказывает о судьбе одной молодой эмигрантки, чуть ли не княгини Голицыной. Каким-то образом она приехала сюда. И вот — расстрел. Почему? Автор не объясняет. Я — лагерник и понимаю, в чем было дело. Эта княгиня язычок имела слишком длинный, не знала, где и что можно говорить. Вот и рассказала свою историю порядочной женщине, госпоже Штейнберг. А рядом сидела всякая проблядь, которая, спасая свою шкуру или выслуживаясь, стукнула: «Имейте в виду, она — княгиня». Этого было достаточно. Раз княгиня, чего уж тут. Следствие закончилось, на суде обнаружили этот факт. Всё, проверять не стали — расстрел.

Слава Богу, в начале войны мы были в Бутырках, в Москве. Там мы тоже ожидали, что нам в камеры начнут гранаты бросать. Но все-таки фронт был далеко, и я начал нажимать, чтоб нас поскорей в лагерь отправили. И правильно. В какой-то степени, может быть, мы спаслись. Если до шестнадцатого октября* мы там досидели бы, неизвестно, были бы живы или нет.

Пробуют вину валить на Ивана Грозного, Петра Великого. Это, конечно, вздор. В каждом народе были свои грозные. Но почему именно мы такие жестокие? Откуда у нас такая жестокость? Прямо подбор какой-то жестоких. Тоненький слой бородатых хороших крестьян крестился на церковь. Это были благочестивые люди; они и давали представление о народе для мыслящей России. А в действительности сам народ был зверь зверем. То, что люди в своих избах творили, мало кто, наверное, даже и знает. Из избы сор не выносили. Только глебы успенские, которые действительно в деревне жили, могли порассказать. А к нашим барам придут, им поклонятся в пояс, там матушка, там батюшка, все хорошо, все гладко. А на самом деле неистовые звериные события совершалися. И надо прямо сказать, что не большевики в этой части что-то изобрели, когда в семнадцатом году началось озверение.

* 16 октября 1941 года в Москве началась паника. Немцы были на подступах к Москве, а правительство ее покинуло.

Я защитник нашего народа, стараюсь всегда найти причину его поведения. Можно валить на неграмотность и на все прочее. Это я, конечно, все делаю. Но сам факт такого озверения, причем какого-то моментального, требует каких-то дополнительных объяснений. Надо найти его причину.