Как воспринимать гения

В связи с книгой Синявского «Прогулки с Пушкиным»* встает вопрос о том, как воспринимать гения. Для меня гений обязательно должен быть загадочным. Если мне все ясно в писателе или в мыслителе, если у меня не возникают вопросы, то он не на том, мне кажется, уровне, когда можно о нем сказать, что человек он гениальный. Для меня гений, я даже где-то об этом писал, — высокая гора, вершина которой закрыта облаками. Я хорошо вижу ее подножье, склон, могу их исследовать; мне доступно лазать с молотком, рыть землю. Но что делается на верхушке, за облаками — из области моих догадок.

* Лондон, 1975.

К примеру, Достоевский. Он для меня безусловно загадочен, он — пророк. Он сделал великолепные пророчества насчет русской революции и ее качеств: хамства, отсутствия чести, отрицания чести. Шигалевщина — совершенно гениальное прозрение того, что мы пережили во всех чистках, прозрение на уровне библейских пророков, которые для меня тоже загадка. Кроме того, для меня Достоевский не менее загадочен и даже более загадочен в его пророчествах в отношении католической Церкви. Я прочел их в 1960 году в его «Дневнике писателя» и, оттолкнувшись от них, подумал, что это мнение глубоко православного человека, который ненавидит католицизм и хочет его забросать грязью. Мне казалось, что он недостаточно хорошо знает католицизм. Я судил по себе, так как лишь на третьем году моего приезда на Запад начал его понимать. Сейчас я в нем разобрался достаточно хорошо, но ведь я проделал огромную работу: двести лекций, больше тысячи встреч; я старался жить не в гостиницах, встречаться не только при микрофоне, а в домашней обстановке. Со мной делились горестями, радостями, именно поэтому я хорошо разобрался в католиках. Но у Достоевского совершенно другая была картина. Во-первых, мне кажется, он никогда и дома-то не был. Ну, может, год наберется в общей сложности. Он путешествовал. Кроме того, он человек был бедный, совершенно неизвестный. Внешность у него была незаурядная, взгляд очень тяжелый. Слава у него была, вероятно, не очень ловкая, потому что он был игрок, и вообще у него была склонность к низинам. В общество он не был принят, средние католические дома для него были закрыты. Единственно, что он мог знать, — milieu, то есть полусвет, или даже среду преступного мира, к которому у него какая-то склонность все время была. Вспомните Свидригайлова. Что-то связанное с самим Достоевским. И для меня просто невероятно, как он мог при этих условиях так хорошо понять католичество, понять, что католичество устроит заговор с социалистами, что оно клюнет на их приманку, захочет само чуть ли не подменить социализм. Меня потрясает, что Достоевский понял то, что происходит на моих глазах, что я изучил и в чем совершенно убедился. Как он это понял? Загадка, это мог сделать гений. Гениальные стихи, гениальные идеи, гениальные образы, которые он создал, — своим чередом. Они доступны нам как читателям, как ценителям. Но вот его способность к прозрению — загадка. Лаборатория писателя для меня загадка. Как он мог достигнуть пророчеств, глубоких идей?

Надо обязательно постичь, дают ли Достоевский и почти все наши гении что-нибудь для человечества, для общества? С точки зрения моральных принципов: все обязаны их развивать, помогать своей эпохе. Достоевский действительно это делал, он был глубоким христианином, и в этом плане он оставил свой вклад. Но дал ли он какое-то положительное решение? Ответил ли на вопрос, что делать для России? Он видел, что она в пучину, в пропасть валится. А что этому противопоставить? Какие решения, идеи? Этого он не сумел дать. Некоторые идеи он пробовал вложить в уста князя Мышкина. К сожалению, Достоевский рано умер и не закончил Алешу Карамазова, который, видимо, что-то должен был объяснить, предложить, донести до нас замыслы Достоевского. Но в «Дневнике писателя» даже их следов нет. То, что он сумел там написать, на уровне приблизительно князя Мышкина. Власы, бывшие преступники из народа, должны сами справиться, и вообще сами с усами, народ-богоносец, сам разберется, сам сделает.

Мне кажется, Достоевский знал и по каторге и по армии, что из себя представляет народ; иллюзий у него, по-моему, не должно было быть. Были в народе очень хорошие люди, но общий уровень был довольно зверским. Недаром в «Преступлении и наказании» Екатерина Ивановна говорит, что она была в зверском глухом уезде. Так что Достоевский это знал, и расчет на толпу каких-то ангелов, которые из народа вылетят и начнут все приводить в порядок, — расчет детский и несерьезный.

_________

Пушкин для меня загадка. Великолепно, что он певец земли. Лучше о любви мужчины и женщины на русском языке никто не сказал. Припоминаю из моего детства: в одном из кремлевских соборов была икона Божьей Матери, которая была усыпана крупным жемчугом. Может, в детстве так казалось, но у меня сохранилось впечатление на всю жизнь: темный прекрасный лик Божьей Матери усыпан светлыми жемчугами. Облик стройный, прекрасный. Сама любовь — вечная, чудная. Каждый великий писатель, каждый поэт имеет свою ризу. Ризой из жемчуга для меня был Пушкин: он создал бесподобную жемчужную ризу вокруг любви к женщине, великолепной женщине. Ни Блоку, ни Гумилеву, ни даже Тютчеву с ним не сравниться. Никому.

Для меня вершина Пушкина, самое великолепное в Пушкине — его гениальные «Маленькие трагедии». В Европе он не был, знал ее по книжкам. Единственный раз, когда он попал в Эрзерум, на турецкую землю, она оказалась уже русской, потому что ее взяла наша армия. И хоть «Путешествие в Эрзерум» уже было в пределах тогдашней России, он схватил, впитал в себя другую, чуждую нам расу. Совершенно гениальное ее восприятие.

«Каменный гость». Ведь никакого сомнения нет, что у Пушкина это происходит в Испании, с испанцами той эпохи, а не на подмостках, ходульно. Сравните с элементами «Дон Жуана».

Это прекрасно сделанная вещь, конечно. Тоже своего рода произведение искусства. Но это именно искусство; чувствуются достижения и знание эпохи. Автор в Испании был не раз, родился в описываемой им среде, католик — все на него работало. А на Пушкина ведь ничего не работало, но он сделал так, что перед нами не искусство, а сама жизнь. Как он мог это сделать? Это для меня тоже загадка.

Мне кажется, что если бы Пушкин прожил жизнь до моих лет, дотянул бы до шестидесяти — шестидесяти пяти, то он с его гениальностью, с его проникновением в жизнь первым из всех дал бы какое-то положительное решение. Он сказал бы: «Россия, вот твой путь, не сбивайся с него. Держись такой-то стороны, поддерживай такие-то силы. Вот страшная опасность. Я указываю тебе на нее. Смотрите, люди, на нее; если нужно, будьте с ней даже беспощадны». Он мог так сказать, но, к сожалению, рано погиб.

________

Дала ли наша русская культура положительные решения для развития человечества, для развития общества? Перебираю по пальцам. У Достоевского их нет, у Пушкина нет, у Лермонтова, конечно, тоже нет. Гоголь все-таки подошел к этим решениям. Он один из тех, кто очень многое понял. Он понял страшную вещь в России: с виду она Святая Русь, а по сути дела, немножко поскреби, и в ней не то что татарин — диавол сидит. Это обнаружилось в семнадцатом году и после катастрофы. Гоголь был провидцем, сверхгениальным человеком, может, самым гениальным писателем. Отсюда и его судьба. Его заклевали. Его «Письма издалека» — конструктивная вещь, она для начала, это — первые шаги. Перед нами человек, который говорит: «Я не хочу ничего сейчас разрушать, вот Россия как она есть. Давайте ее примем и сделаем пока что можно, хотя бы в этих условиях. И будем думать дальше». Если он прожил бы дольше, было бы у него не хуже, чем у Пушкина, потому что он даже глубже Пушкина видел всю мерзость и всю отрицательную сторону нашей страны. Но у Гоголя тоже не получилось с положительными решениями.

Всех бесов можно, конечно, зачеркнуть. Мы знаем, что они нам преподнесли. И знаем все их анархические выкрутасы по Европе, по Истории. И недалеко они ушли от других бесов — Нечаевых, Ткачевых, Лениных, Плехановых, Троцких. Так что можно выбросить их полностью.

Толстой — разрушитель. Он ничего позитивного не дал. Все, что он предлагает, содержит элементы разрушения. К тому же, по моему глубокому мнению, он был неумный человек. Для меня он загадка. Как мог гений, создавший «Войну и мир», «Анну Каренину», «Хаджи-Мурата» и еще ряд блестящих вещей, быть человеком недалекого ума?

Наш Серебряный век, видимо, начал что-то давать. Мне кажется, что Флоренский уже начал идти по пути каких-то решений. Но у него несчастная судьба: лагерь, смерть. Был и Успенский. Проживи он дольше, он тоже что-то предложил бы. Николай Федоров выдвинул совершенно сумасшедшую вещь: мы должны как-то наших умерших людей воскрешать. Это что-то из «Палаты № 6». Мы и с живыми людьми не знаем, что делать, не знаем, как справиться. И еще мертвыми населять нашу землю. Потом, это против христианства, где сказано, что мертвые воскреснут. Чего ж мы будем торопиться? Надо устраивать жизнь живых. И странно для меня, и загадочно, почему гении Толстой и Достоевский ценили Федорова, считали его чуть не самым гениальным человеком. Однако его гениальная вещь* полностью даже не опубликована. Существуют какие-то куски, какие-то наброски, какие-то странные пассажи какой-то редкой книги.

Владимир Соловьев — вершина, быть может, нашей философской мысли девятнадцатого века. Но позитивного он тоже ничего не предложил. Слава Богу, предупредил хоть об опасности в «Трех разговорах». «Оправдание добра». Хорошая, позитивная вещь, сила. Нам это доказывать не нужно, а для девятнадцатого века и это надо было доказывать. В целом пути у Владимира Соловьева не указаны. Он перешел в католичество, написал на французском языке «La Russie et l'Eglise universelle**, которую на русский перевел Рачинский. Но эта работа — лишь маленький пункт, набросок, шажок, в лучшем случае дорога, наметка. Соловьев тоже рано умер.

* Философия общего дела.
** Россия и Вселенская Церковь (франц.).

Серебряный век все же подготовил бы, наверное, хороших мыслителей, как грибной дождь пошли бы идеи, но срубили ему голову. Кто остался, кто уехал за границу — странная судьба. Если проследить, то почти все мыслители этого века прошли через марксизм. Не потому ли такой отбор Ленин произвел?* Может, он и думал, что червоточина в них марксизма обязательно всю жизнь будет довлеть над ними. Не берусь судить. Ленина я гением не считаю, и загадкой он для меня тоже не является. Может быть, он так думал.

___________

И вот после того, как рубили головы в течение шестидесяти лет, мы сейчас можем задавать вопросы. Перейдем к нашему времени. Что мы имеем после того, как бурелом прошел? На кого мы можем рассчитывать? Начнем с гигантов мысли, отцов русской демократии. Солженицын. То, что он натворил, ясно из моей книги «Солженицын и действительность»**. Он не мыслитель. Второй гигант — Сахаров. Наверное, в области физики он гениальный человек. Трагедия его жизни, что почти до сорока лет он был как бы в безвоздушном пространстве: в лабораториях, под присмотром, никакой связи с внешним миром; Конечно, золотой дождь на него падал, условия жизни были исключительные. Слава Богу, что он был все-таки совестливым человеком, и его совесть заговорила в начале шестидесятых годов. Он начал критиковать Лысенко, потом ужаснулся, совесть загрызла Сахарова за его водородную бомбу. Я могу преклоняться перед ним как перед человеком, который нашел в себе мужество избрать правильный путь и пойти по этому пути, а может, и прийти к религии (хотя сейчас он от нее отказывается). Он ушел от марксизма, социализма, сейчас считает себя либералом. Дай Бог! Сахаров в развитии. Но ведь это развитие ученика. Когда еще он разовьется! Мы уже давно все это прошли, десятки лет работаем, будучи освобождены от всей этой заразы, имея светлую голову и отряхая всякий прах, который к нам приставал в ходе жизни. Я не скажу, что Сахаров в пеленках, но у него еще детский возраст. Доказательство тому его рассуждение в шестьдесят восьмом году о прогрессе. Это детский лепет. Даже Солженицын очень хорошо его раскритиковал в первой главе «Глыб»***. Кстати, это единственная позитивная критическая вещь Солженицына, которая ему удалась. Недаром мы столько с ним говорили еще в шестьдесят восьмом году о конвергенции. Сам Сахаров потом от нее отказался, хотя возвращается к конвергенции в книге «Мир и свобода». Хорошая книга. Вся критика у Сахарова замечательная. Позитивного — ровно ничего. Трагедия Сахарова еще в том, что он не знает людей, не знает всю эту коммунистическую орду, банду. Он ее, конечно, чувствует и ощущает, он ее понял, потому что не понять ее невозможно; ее и мужики понимают. Но как-то нет у него четкости в этом вопросе. Если он предлагает конвергенцию, значит, внутренне он согласен, что с этими людьми можно какой-то диалог вести. Если он устраивает всякие общества, как Защита прав человека, хоть при этом даже критикует власть имущих, если это не театр (если это театр, то я вполне с ним согласен: можно и театр устраивать в борьбе с этим режимом), если он серьезно думает, что можно права человека в этих условиях защищать, то это мифотворчество. Значит, он тоже в какие-то мифы верит. Верит, что с этой бандой можно разговаривать, что эта банда может что-то обещать, что эта банда может что-то сделать. В тех условиях, в которых он находится, я от него и не требую ничего другого; он говорит эзоповским языком. Но если он приехал бы сюда и стал продолжать говорить то же самое, то был бы недалеко от Солженицына. Вот сказал бы по приезде: «Я вынужден был так говорить, но мое мнение следующее: надо свергать этот режим, с этим режимом никакая конвергенция невозможна, этому режиму нечего помогать». Но я думаю, что если он приедет, то будет продолжать свою линию и говорить то, что говорит подавляющее большинство приезжающих, и то, что он сейчас говорит: «Должно быть совместное развитие; огромный прогресс требует совместных усилий; государства должны согласовывать свои средства, свои программы и т.д.». Если он все это будет повторять здесь, то будет почти повторение «Письма вождям» Солженицына, только под другим соусом.

* См. сноску на с. 33.
** См. далее в этом томе.
*** Из-под глыб. YMCA-PRESS, 1974.

___________

Последняя надежда — Амальрик. На ежегодной продаже книг членов Пен-клуба я с ним встретился, поздравил с книгой*, сказал, что восхищаюсь его геройством, но советую быть осторожным. «Запад очень сложен. Не торопитесь с выводами». Он мне ничего не ответил и вряд ли мог что ответить. Был он после этого в Америке, речи произносил. Самодовольный мальчик. Он думает, что может давать всем уроки, потому что побывал в Магадане. Кстати, я ему подарил мою книгу «Солженицын и действительность», и в его речах прозвучал ответ мне: «Не стоит заниматься критикой друг друга, потому что это ослабляет наши ряды».

* А. Амальрик. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстер¬дам, Фонд им. Герцена, 1969.

Странная речь. Что ж, можно собраться всем с дребеденью в голове, раз важны не наши решения, не наша программа, а чтобы мы были вместе. Но это не на уровне Амальрика. Может, НТС так думает? Смешно. Надо объединяться вокруг идей, программы, и не страшно, если будет несколько программ. Эти программы будут бороться, и в конце концов какая-то из них победит. Важно, чтобы это была честная борьба, а не борьба в подземельях змеиными методами. Это и надо было бы ему сказать. Сказал он и вторую глупость: «Социализм, коммунизм совсем не случайная вещь для России». Почему не случайная? «Потому что-де в России была жива мечта третьего Рима, и эта идея третьего Рима теперь осуществляется». Но это ведь чепуха совершеннейшая. Те, кто совершал переворот в России, были категорически против третьего Рима или не знали ничего о нем. Во всяком случае, прекрасно клюнули на их слова солдатики, когда они им говорили: «Зачем вам нужны проливы, идите домой, берите землю в свои руки». На этих проливах Временное правительство погорело. Если такие мессианские, как они их называли, настроения были, то в ложах масонов у очень маленького количества людей, которые были в правительстве. Поэтому никакого распространения в народе они не имели. Народ свою страну-то не сумел защитить, а уж какие-то проливы и третий Рим ему не были нужны. И главное: всех, кто третий Рим приветствовал, вырубили в первую очередь, первыми они попали в мясорубку. Амальрик считается историком. Какой он историк? Он ребенок. Прошло уже шестьдесят лет после катастрофы в нашей стране и почти тридцать лет с тех пор, как Сталин начал хоругви воскрешать: подготовочка к войне была, и во время войны стало ясно, для чего все александры невские в ход пошли.

Все-таки на Амальрика я надежды возлагаю. Он молодой, у него ум цепкий, но только для того, чтобы сделать что-нибудь позитивное, нужны годы — не меньше десяти лет упорного, настоящего труда. У него ум есть, и он может вполне сделать хорошие вещи, но надо совершенно изменить установку «пришел, увидел, победил». С ней только глупости говорить и срамиться.

Современников своих призываю на суд. Кто же все-таки что-то предлагает? Кто же все-таки что-то дает? Может, я кого-то упустил.

* * *

Прочел «Русскую идею» Бердяева. Выглядит он здесь человеком в достаточной мере поверхностным. На основании книг разных людей он сделал ряд заключений. Надо сказать, на потребу левой интеллигенции. Бердяев в этой своей книжке выступает как хороший популяризатор. Скажем, объясняет Федорова. До сих пор до меня доходили лишь какие-то искаженные, отрывочные сведения о нем. Бердяев на двух страничках дает достаточно полное представление о Федорове. Это ценно. Бердяев мне открыл глаза и на Леонтьева. Константина Леонтьева я, конечно, читать не мог в СССР и понял, кто он, сначала в изложении Бердяева. Можно и про славянофилов у него узнать, хотя это уже не имеет такого большого значения, так как о них сейчас очень много пишут. В общем, в части писаний человека Бердяев ухватывает и обобщает их содержание, дает его в хорошей ясной форме. Этого у него отнять нельзя. Что касается освещения русской идеи, то у него получилась не русская идея, а именно интеллигентская идея. Он только к каждому слову приклеивает ярлычок «русский».

У Бердяева очень меткая характеристика русского народа. Бердяев приводит крайности, которым отвечает русский народ. Но при этом он говорит, что русскому народу никогда не было свойственно быть буржуазным. Он считает, что можно сделать такой вывод на основании отношения русского народа к частной собственности. Нельзя сказать, что наш народ отрицает частную собственность. Наоборот, он совершенно с ней согласен. Дайте ему только возможность ее заработать или приобрести. Буржуазное идет ведь с Запада. Буржуа — это почтенный человек, самостоятельный, который кормит себя, кормит других. У нас же несчастная история: источником доходов был крепостной мужик. Вот в этом вся беда. Было не до буржуазии, не до буржуазности. А купцы, вообще-то говоря, были очень хорошим сословием, самым здоровым и правильным. Были и купцы малокультурные. Больше бы культуры купцам, больше бы грамотности, и, глядишь, получилось бы из них сословие получше, чем западная буржуазия; что-то свое было бы. Бердяев рвет с тем, что не нравится нашим интеллигентам. Бердяев — человек размышлений и книг, и слово «буржуазный» его не устраивает. Впрочем, это слово никому не нравится. Хотя, чтобы быть буржуазным, надо все-таки много работать и много думать. А этого господа интеллигенты, к которым обращается Бердяев, не хотят.

Конец «Русской идеи» совершенно верный: наши огромные пространства определили и нашу душу, и наш характер, и наши отношения, и ту жестокость, которая царила. Это давно уже освоенная мысль. Я тоже жестокость нашего народа целиком связываю с нашими просторами. Я говорил уже в связи с этим о лаптях. Историки тоже выдвигают эту причину. О ней же и Чернышевский. Отсюда страшная задержка крепостного права.

Оценка Бердяевым царствования Николая I: «жуткий режим прусского юнкера». Но выскакивают у Бердяева и верные мысли. Впечатление, что он их где-то прочел и согласился с ними. Но он очень редко говорит, что это принадлежит другому, редко ссылается на кого-то. Совершенно правильная в его книге мысль, что «рыцарство не развилось на духовной почве православия». Это несомненно так. Я убежден в правильности этой мысли, и это одна из причин моего положительного отношения к католичеству. И конечно, до меня были десятки, если не сотни людей, которые в этом были тоже убеждены, читая Бердяева. Но непонятно, почему «подвиг непротивления — русский подвиг. Опрощение и уничижение — русские черты». Как же при таких громадных пространствах, при необходимости защищаться от врагов, отбиваться от них и завоевывать земли мы могли быть непротивленцами? Конечно, имеется какой-то слой юродивых людей, странников, для которых главное — «принятие поношения от людей». Такие люди в монахи идут, в духовных сословиях безусловно есть такие люди. Черты, указанные Бердяевым, совершенно нехарактерны для русского народа. Бердяев определяет русских в крайностях как апокалиптиков или нигилистов. Тут он, видимо, зацепил довольно верно. «Известна склонность русского народа к разгулу, анархии при потере дисциплины», — пишет Бердяев. Вспышки, мятежи, бунты еще не доказывают этой склонности. И она находится в полном противоречии с непротивлением, приписываемым Бердяевым русскому народу. Заключения следует делать на историческом материале. Тогда можно обозначить годы крупных событий, которые подходят либо для анархии, либо для потери дисциплины, либо для непротивления, либо для неизвестно откуда взявшейся силы и стойкости завоевывать. А просто так сказать об этом — бросаться словами, и как. философ и мыслитель Бердяев подает плохой пример другим. С высоты своего величия он бросает крошки со своего барского стола: «вот получайте; тут русские анархисты, тут они непротивленцы, тут они блатари» — и тому подобное. И все это русское, русское, русское. К такому мыслителю невольно теряешь доверие. Он пишет: «Иосиф Волоцкой был за собственность монастырей» — и вообще вместе с Иваном Грозным устроил русское самодержавие. Говорится об этом у Бердяева с осуждением. Противопоставляет он ему Нила Сорского, нестяжателя. И тот и другой правомочны, если он говорит об апокалиптиках и нигилистах. Одна сторона души на одно направлена, другая — на другое. Чтоб быть апокалиптиком, надо иметь державу, власть, страну, а чтобы быть нигилистом, можно жить в анархии и быть бессребреником. В пределах души человек имеет и Волоцкого и Сорского. Бунты в нашей истории — проявление нигилизма, а самодержавие — нашей апокалиптической стороны. Так будет логично и не нужно будет осуждать Волоцкого и Грозного, ибо они — наша натура. Бердяев считает, что третий Рим придумали и отвечает это, оказывается, мессианской струе. Может, мессианская струя тоже связана с апо-калиптикой? Наверное, так.

Приведу еще некоторые мысли Бердяева. «Царь был признан наместником Бога на земле». Почему же мы так против Папы Римского, который считает себя только викарием Христа? «...церковь была подчинена не только со времен Петра Великого, но и в Московской России. Понимание христианства было рабье». Мораль Домостроя — низкая мораль. Стрельцы, оказывается, были раскольниками. Но не все, ибо «обнаружили огромную способность к общинному устройству и самоуправлению». «Самозванство — чисто русское явление». Суждения эти не в голове Бердяева родились, а взяты из книг, и следовало бы ссылаться на них. Тогда это имело бы большую ценность. Одно дело, когда у Бердяева догадка о самозванстве, другое — если оно исторически проверено и сопоставлено с другими народами.

Иногда замечания Бердяева совершенно правильны. Русские черты: «простота, грубость, нелюбовь к церемониям, условностям, этикету, своеобразный демократизм, любовь к правде и любовь к России». «В Петре были черты сходства с большевиками». Ссылается Бердяев на Щапова, отразившего то, что бытовало в мнениях о расколе. Бердяев говорит, что «образование народа считалось вредным и опасным». Интересная параллель: «Ломоносов был гениальным ученым, предвосхитившим многие открытия... Но его одиночество среди окружающей его тьмы было трагическим». Он же спился, и очень рано. Умер от запоя.

Бердяев считает, что «мистическое масонство было враждебно просветительной философии и энциклопедистам». Это следует доказать.

Дань Бердяева марксистскому освещению истории. Такая, например, строчка: «ужас жестоко подавленного восстания декабристов Николаем I». И дальше он говорит, что в девятнадцатом веке «в тридцатые годы у нас происходил выход из невыносимого настоящего». Конечно, излюбленная идея не только Бердяева о том, что когда «у нас окончательно сформировалась левая интеллигенция, то она приобрела характер, схожий с монашеским орденом». В конфликте русской души с империей «права была интеллигенция». «...Она пыталась уйти от непереносимой грусти русской действительности...»

«Русское мышление имеет склонность к тоталитарным учениям и к тоталитарным миросозерцаниям». Наверное, он имеет в виду большевизм, говоря о русской склонности к тоталитарным учениям и к тоталитарному мировоззрению.

* * *

По национальному вопросу белая эмиграция, которую клюют самостийники, до сих пор не сумела создать какую-то концепцию.

В «Континенте»* много статей чехов, поляков, венгров. Я их не все читал, но a priori подумал, что, наверное, в национальном вопросе этот журнал разобрался и, во всяком случае, какая-то линия у него наметилась. Действительно, с одной стороны, на него нападают за то, что он якобы хочет Россию по частям раздать, а с другой стороны, самостийники его ругают за то, что он именно не говорит об этом в полной мере. Так что в общем определенной линии у него нет. В Нью-Йорке Иосиф Гуревич издает журнал «Факты и мысли». Он — союзник самостийников и оголтелых людей, которые любой ценой хотят отделиться и затем пановать сами. О том, что из этого получится, они не думают.

* Журнал, издававшийся в Париже Владимиром Максимовым.

Национальный вопрос нуждается в глобальном решении, например данном в «Обществе Независимых». Прежде всего следует совместно освободиться от режима, то есть совместно вести с ним борьбу. Никакой при этом драки и междоусобицы. Когда цель будет достигнута, то начинать устраивать жизнь надо тоже совместно, без всякой дележки территории. Важно мирно, дружно пережить тяжелый переходный этап. Возможно, при этом придется отразить натиск Китая или какой-нибудь иной страны. Когда жизнь будет налажена, возможно провести разъединение, о котором я уже говорил, с помощью плебисцита, референдума. Люди взвешивают заблаговременно то и другое решение. Очень много данных за то, что они на первых порах останутся в федерации. Когда мир подойдет к Обществу Независимых, тогда, возможно, разделятся американские Штаты, Бразилия и Китай. В последнюю очередь разделимся мы на удельные княжества, и произойдет это наиболее мирно, разумно и с наименьшим пролитием крови.

Я хотел бы отразить нападки на русских в «Фактах и мыслях». Жаль, что «Континент» не ответил. Для этого не нужно иметь глобальной концепции, а надо хотя бы элементарно знать историю без придумок и уметь делать выводы. Октябрьский переворот в России и все последующее в основном сделали не русские, а евреи, латыши, поляки, башкиры, красные татары, пленные. Но русские ввиду своего большого числа несомненно в этом деле участвовали. Пленных было более двухсот тысяч. Чехословацкий корпус помог советскому режиму. А из кого состояли все продотряды? Кто отбирал хлеб? Кто расстреливал? Сколько китайцев там было?

Беда русских, что они не отразили готовящееся, что они были в растерянности, что их разложила к тому времени образовавшаяся интеллигенция и знать. Не было умных людей, которые занимались бы сохранением России, а негодяи своей болтовней разрушали все и вся. Вот в чем наша беда, вот за что мы несем полную ответственность. В минуту испытаний нашлась только горстка героев Белой армии, остальные сидели по домам и соблюдали какой-то нейтралитет. Объяснение есть и для этого. Но дело не в объяснениях. Когда грозный час Истории пробивает, надо забывать о всяких обидах и наводить порядок. Это не было сделано. Вот за это русские несут полную ответственность... (Обрыв записи.)

Только при Ленине мы потеряли двадцать миллионов человек. Процентное соотношение русских могу только предполагать, но думаю, что их было процентов восемьдесят. Русские были первыми жертвами. В большинстве случаев и чиновниками, и священниками, и офицерами, и купцами, и промышленниками, и заводчиками, и всякими политическими деятелями были великороссы. И в эмиграцию ушли в основном тоже великороссы. Они были самой культурной, самой главной составной частью народа. Ее-то прежде всего надо было сокрушить. Поэтому первый и самый страшный удар был нанесен при Ленине по великороссам. В течение всех двадцатых годов и по-настоящему до тридцать седьмого года русские были под знаком истребления, нажима, презрения. Показательно, что Бухарин*, будучи членом Политбюро, говорил, что русские — это нация обломовых. Вот такую чушь нес.

* Николай Бухарин — советский партийный и государственный деятель. В 1938 году был расстрелян по делу правотроцкистского антисоветского блока.

География переворота. Большевики прежде всего захватили Великороссию — Москва, Петроград, ряд других русских городов с самого начала были в руках большевиков. И все последующие мятежи были в основном в русских городах. Их подавляли. ЧК там свирепствовала. Во время гражданской войны голода не было ни на Украине, ни на Кубани, ни на Дону, ни в Сибири, ни на Урале. Туда ехали спасаться от голода, тифов, холеры, продразверстки, искусственного выкачивания хлеба из деревень российских и содержания людей в голоде, в холоде. Вот как было все устроено. Русские понесли самые страшные потери именно в первые ленинские годы. И очень характерно, что голод-то был в России. Потом, после Ленина, в двадцатые годы, если какая-нибудь нация бунтовала, то опять выкачивали средства из России. Говорили, что Россия национально ее угнетала и поэтому надо за счет России все опять строить, создавать какие-то ценности в Грузии, Армении, в разных других местах.

Гуревич и украинские самостийники говорят, что русских не вымаривали. Неверно это. Русских в первую очередь вымаривали.

В гражданскую войну, во время Ленина, прежде всего русские понесли потери. Сплошь русские погибли от страшного голода в Поволжье. Было уничтожено тогда по крайней мере десять миллионов человек. Об этом почему-то «Факты и мысли» забыли. Истребление русских, ведущей части страны, шло непрерывно до середины тридцатых годов. Их продолжали уничтожать и все тридцатые годы, но в это время начали шерстить и другие нации. Но поскольку не по ним был нанесен основной удар, они все-таки сохранились в лучшем состоянии. Верно, что с тридцатых годов начинается какое-то национальное движение на Украине. Но за нее начинают браться так, как брались за русских. Ничуть не больше.

Страшный голод, который Сталин организовал на Украине, был реакцией на поведение украинцев. Если русские устроили бы такой саботаж с колхозами, то им устроили бы то же самое. Но саботаж устроили украинцы, потому что у них к тому времени больше сохранилось смелых, миролюбивых людей. В русских селах все они были уже истреблены. Русская деревня была сломлена раньше украинской. Чудовищный Сталин решил, во-первых, сломить сопротивление, во-вторых, установить колхозный режим во всей стране. И Украина в данном случае была одной из основных бестий, которая сопротивлялась. Решили сломить это сопротивление украинцев голодом. Но так же поступили с казаками. Ложь, что уничтожали только украинцев. Планомерно уничтожили все казачьи войска, которые, за исключением кубанских, состояли сплошь из великороссов. На Кубани действительно выходцы из запорожцев составляли половину войск. Естественно, что уничтожили в них всех — и русских, и украинцев. На Кубани, на Дону коренного населения не осталось почти совершенно. В двадцатые годы красные войска прошлись по басмачам. В Казахстане Буденный со своей конармией навел порядок. Такой же, как позже навели на Украине. Казахи имели скот и не желали отдавать его колхозам и им подчиняться. Вот и вырубили добрую их половину.

Грузия процветала по сравнению с другими областями. Разве можно сравнить положение Грузии и какого-нибудь коренного нищего русского города? И процветала она опять-таки за счет России или за счет своего особого положения в ней. Разве можно сказать, что русские грузин угнетали? Скорей наоборот, грузины угнетали русских.

Остальные народности — башкиры, мордва, татары, черемисы — находились в таком же положении, как и русские. И даже несколько лучшем, ибо все время подчеркивали, что они были угнетены, и за счет русских им разные средства перебрасывали.

Меньше всего я собираюсь защищать сталинскую национальную политику с ее переселением народов, их истреблением, геноцидом. Возмущаюсь ею не меньше, чем «Факты и мысли», и предаю ее анафеме. Но русские к этому никакого отношения не имеют. Русская колонизация была всегда самая мягкая, самая человечная, поэтому народы в Российской империи не бунтовали. Даже из английских колоний смотрели с надеждой на Российскую империю. Полное непонимание у редактора «Фактов и мыслей» старой России. У каждого народа свои исторические задачи. Россия решала свою историческую задачу. Она должна была отстаивать себя, расширять свои владения. Если Россия этого не делала бы, то делали бы это за нее поляки, немцы, китайцы. Все великие народы на данной исторической ступени расширяли свои владения.

Гуревич говорит о жестокости русских при взятии Варшавы Суворовым, который отдал ее на разграбление армии. Наша армия не была более жестокой, чем другие. Турки перерезали три или четыре миллиона армян. А в Россию армяне стремились, Россия их защищала. Грузины сами перешли к нам, напросились. Не пришли бы, под турками были бы и их, как армян, перерезали бы. Маленький журнал «Факты и мысли» сеет злость, ненависть. Может, «Континент» ему ответит.

В целом надо сказать так. Русский народ принял самый страшный, самый сокрушительный удар начиная с семнадцатого и по тридцать седьмой год. Эти двадцать лет пошли на уничтожение его силы, его сопротивляемости, его могущества. Первые десять — пятнадцать лет советской власти остальные народы не то что не шебаршились, но, будем говорить, на нее внимания просто не обращали. У них не было ни господствующей религии, ни истории. Вытравлять особенно нечего было. Их подкармливали. И у всех этих народностей силы сравнительно сохранились. Обрушились на тех, кто сопротивлялся, когда началась коллективизация. Больше других сопротивлялись украинцы, русские казаки (на Кубани только половина населения была украинской), а также калмыки и казахи. Вот до них и дошла очередь: режим устроил голод на Украине. Но о первом голоде в Поволжье журнал «Факты и мысли», как я уже сказал, странным образом забыл. В «Фактах и мыслях» говорят про маленькие народы, которые были порабощены, в частности про поляков. При этом журнал забывает историю. Поляки не маленький народ; в Смутное время они чуть Россию не захватили. Но отбились от них русские. Вопрос борьбы — это вопрос соотношения сил. Раздел Польши — это вопрос большой политики. И надо обвинять в нем в первую очередь Германию и Австро-Венгрию, которые, конечно, были намного впереди России в культурном отношении. Они произвели раздел, а Россия к ним присоединилась и наименьшую вину за него несет. Она дала тогда самую большую свободу полякам.

Большой народ и латыши, а сколько они вреда наделали. Ведь они поддержали Ленина, его режим. Если не было бы шестидесяти или восьмидесяти тысяч латышских стрелков, которых бросали на все направления и которые поставляли чекистов, охраняли Ленина, большевистская держава не удержалась бы ни в коем случае.

Винить надо в первую очередь те народы, которые создали этот режим. Это были латыши. Частично к ним эстонцы присоединились. Евреи, китайцы, поляки пошли служить в ЧК; также военнопленные и люди, принадлежавшие к маленьким народам, которые тоже по-своему мстили русским. Многое делалось из соображений мести. Но местью нельзя решить ни одного вопроса. Ты продался этому режиму, сделал для себя какое-то приобретение, а затем расплачиваешься черт знает как: кабалой, последующими твоими поражениями, пленением, рабством.

* * *

С. Рафальский — путаный человек, левых взглядов, бывший эсер, ненавидит всех вновь прибывших; ему уже почти восемьдесят пять лет. Но в данном случае он написал статью правильную*, тон подобрал хороший. Настоящих выводов он не сделал, но к ним довольно умело подводит, и сделать их легко. Напрашивается вывод, что никакой самостийности поддаваться не следует. В какой-нибудь африканской колонии жили под французами или англичанами. До ее освобождения от них был там порядок, мир, развивались промышленность и сельское хозяйство, культура какая-то появилась, жители иностранный язык знали, миссионеры им проповедовали, людоедства не было, войн между племенами не было — одним словом, строго говоря, была благодать. Но, конечно, всегда есть кучка активных, злых людей, главным образом молодых, которые работать не хотят, а хотят иметь власть и распоряжаться другими людьми. И собственно, этой прослойке нужно под видом какого-то освобождения устроить свою колониальную власть хуже в десять раз, чем она была, и установить там свою кровавую диктатуру. Почему они идут на поводу у коммунистов? Почему они легко соглашаются с ними? Потому что коммунисты им дают оружие, своих инструкторов. При этом они требуют от них подчинения, но на это молодчикам наплевать, равно как и на идеологию коммунистов. Они живут без всякой идеологии. Им важно побольше нахапать, иметь дворцы, средства. Если для этого надо советские порядки наводить — пускай. А народ — черт с ним. Вот такое положение. Не надо поддаваться мнению, что сейчас такая эпоха, когда всем хочется быть самостоятельными. Все это ерунда. Зловредных людей, которые хотели установить свои порядки, раньше вешали, к стенке ставили, а сейчас они даже в моде, их поощряют, а чуть что не так — они же обвиняют белых в расизме, колониализме и прочем. Так что люди из белой большой державы пошли на поводу у горланов, которым просто шею вовремя не скрутили.

* С. Рафальский. Беда века. — Континент, 1977. № 11.

Напрашивается аналогия с нашими самостийниками, галичанами, бандеровцами. Пускай они себе устраивают, что хотят. Но на кой черт они баламутят всех, натравливают людей на русский народ, вместо того чтобы вести борьбу с советской властью? Самоопределение нужно самостийникам, одержимым властолюбцам, тем, у кого болезненное самолюбие, комплексы. При нормальной, хорошей власти большая держава имеет гораздо больше преимуществ, чем какая-нибудь маленькая Литва, которая в конечном счете будет зависеть от всех соседей.

Рафальский правильно говорит, что литовцы с поляками жили как кошка с собакой. Когда они были внутри Российской империи, были у них мирные, дружественные отношения с русскими; когда стали жить отдельно, стали их злейшими врагами. Европейцы проиграли начисто колонии, которые в подавляющем большинстве случаев получили видимую самостоятельность. Сколько там людей вырезали после ухода колониалистов, какое там людоедство началось, какая кровожадная месть, какие страсти разгорелись! Разве можно поддаваться на разговоры самостийников? Это не дух времени, а использование слабости времени. Сплошные иллюзии. Надо сначала освободиться от режима, наладить жизнь, а потом, когда люди поймут все преимущества жизни совместной, пускай им докажут преимущества жизни отдельно от других народов. И докажут спокойно, вдумчиво, без страстей.

Характерно, что «Континент», который обязан был национальный вопрос как следует разрешить, написал в предисловии к статье Рафальского, что не разделяет его взгляды по польскому вопросу. На какой же он позиции?

Самостийникам надо очень резко ответить и показать им, что их политика, в сущности, делает их союзниками режима. Они не хотят с режимом бороться, они хотят заранее все развалить.

* * *

Нилов в статье «Голос из голоса»* обрушивается на Пирожкову, Ильинского, Бориса Солоневича за их примитивный антикоммунизм и считает их ненавистниками России. Любовь и приверженность Нилова и его компании к России приводит к тому, что они совершенно забывают о советской власти или делают вид, что она для них не существует. Для них существует Россия. Неважно, что там сейчас правят бандиты. Рассуждают Нилов и его единомышленники так, будто ничего не случилось. В статье, направленной на этот раз против Крачковского, Нилов ссылается на авторитет Льва Тихомирова. Но Лев Тихомиров писал до того, как в октябре 1917-го произошла катастрофа в нашей стране. Как можно предлагать советы Тихомирова теперь, когда Кремль проводит террор на всей земле? Только после того, как мы избавимся от советской власти, мы заслуженно получим то, что останется от нашей матушки России. Мы столько натворили и у нас такая огромная ответственность перед миром, что надо потерять всякое чувство реальности, чтобы еще после этого мечтать об империи «от можа и до можа»**. Нанести столько вреда, столько уничтожить людей, такую волну мерзости, ненависти, плюрализма пустить в мир и после этого как ни в чем не бывало вернуться к старому! Будет у нас теперь милое православие, самодержавие, народность. Чистое девятнадцатое столетие будет, когда действительно и Англия себе создавала империю, и Франция, а Америка и Германия за ними поспешали.

*«Свободное слово Карпатской Руси», орган карпатороссов, 1980. № 1-2; 3-4.
** От моря и до моря (польск.).

В нашем веке случилось так, что империи сами разрушились и рассыпались, может, даже немножко несвоевременно. Ничего хорошего из этого не получилось. Но маловероятно, что после того, как власть советская будет уничтожена, все согласятся, чтобы опять была империя, на этот раз одна-единственная.