Из бесед с Владимиром Чернявским

Д. П.*: Моя родословная. Мать, Мария Валериановна Панина, урожденная Опрянина, умерла в 1927 году, в возрасте сорока девяти лет. Мне было тогда пятнадцать лет. Я был в лагере, когда в Москве умер от голода во время войны, в 1943 году, мой отец, Михаил Иванович Панин.

*Д. П. — Димитрий Панин; В. Ч. — Владимир Чернявский.

Род Опряниных не был каким-то знаменитым, известным, но в бархатных книгах отмечен. Род хороший, незапятнанный: в нем были хозяева, а не пропойцы; воевали, конечно, всегда. Исторические события до меня не дошли. Дед, Валериан Опрянин, был совладельцем хрустальных заводов в Гусь-Хрустальном. В какой-то мере это его характеризует. Он женился второй раз на молодой женщине, и моей матери ничего не досталось. А потом вообще все прахом пошло.

Для меня задача нелегкая что-то восстановить: с одной стороны, памяти нет, а с другой — я пришел к выводу, что жизнь человека — не страницы книги, а какая-то пучина, в которой надо очень основательно разбираться. Пример тому принцип собственности. В «Мире-маятнике» я отметил три положения: инстинкт животных предков, подсознание и расход энергии, который обусловливает сознание, что это твое, заработанное. Но то, что вытекало, можно сказать, целиком из моей жизни и, уж конечно, мне было известно лучше, чем кому бы то ни было, я совершенно упустил и не связал с чувством собственности. А сделать это надо было. Как-то прошло мимо моего сознания, что я все время держался, в течение шестнадцати или, во всяком случае, тринадцати лет звериных условий, за маленькие кусочки, даже собственностью их нельзя было назвать: носки, рубашонка, фуфаечка... Я за них сражался так, будто это была моя жизнь, будто руку мою хотели отрубить. И вот совсем недавно,. переосмысливая прошлое, я понял, что собственность — совсем не простая вещь; собственность — часть твоей личности. Неважно, в чем она выражена. У человека могут быть миллионы, у зека, у которого все отнято, — кусочек какой-то тряпки, у святого — несметное богатство его души, но обязательно собственность должна входить в личность человека. Я пришел к выводу, что человек без чувства собственности — не человек, в этом случае он не личность.

Я привел этот пример, чтобы подчеркнуть, насколько трудно в собственной жизни разобраться и сделать из нее все выводы. Ты должен дать объяснения своей жизни, которые связаны с ее глубоким восприятием, иначе это очень поверхностный обзор событий. Я боюсь, что дам схему, которая вам, Володя, ничем не поможет.

* * *

В. Ч.: А «Осциллирующий мир» вы в ссылке написали? Д. П.: Да как вам сказать. Отдельные главы... В. Ч.: Вы здесь, на Западе, дописывали?

Д. П.: Конечно. Здесь я переосмыслил свою философскую систему, передумал ее. Я же стал свободным человеком. Раньше у меня не получались некоторые вещи, я подходил слишком жестко. Я не был сам свободен, поэтому и моя «Вселенная»* получилась не такая, как нужно. Я считал, что это испанский вариант**. Теперь возможности другие появились...

* Д. Панин. Вселенная глазами современного человека. Турне, 1976.
** Имеется в виду испанская партия в шахматах, дебют которой разработан.

Свободу людям дал Запад, как мы его ни ругаем; по свободе мы его ученики. И даже по устроению, по тому, как национальный вопрос решать, западный мир, Западная Европа при всех их безобразиях тоже для нас пример. Как ни говорите, между Францией и Германией сейчас уже война невозможна. Швейцария в своем маленьком ограничении тоже демократию сумела устроить.

* * *

Вернувшись из ссылки в Москву, поехал на Сивцев Вражек к сестре, Александре Ильиничне Черкасовой. Моя жизнь там протекала в довольно стесненных, тяжелых условиях, спокойствие было очень ограниченное и маленькое, но дело шло. Я занимался йогой. После лагеря на человека обрушивается болезнь. Не у всякого рак — это уж смерть, но или легкие, или сердце, или что-нибудь другое отказывает. Одна болезнь за другой — такова реакция. Так и у меня было; зубы, потом, в пятьдесят шестом году, что меня очень напугало, через год после раковой операции в Кустанае, у меня образовалась опухоль на голосовой связке. Я говорил сиплым голосом. Хороший хирург сделал мне операцию, опухоль оказалась доброкачественной. Завод, на котором я работал в ссылке, практически был химическим, и меня там рентгеном исполосовали. В легких появилось затемнение, но я от него тоже быстро избавился. Какая-то еще болезнь прицепилась... В общем, с помощью йоги я энергично от всего этого отвязался.

Я тратил много энергии на занятия йогой и даже спал меньше, чем нужно было. Поэтому воздух для меня имел колоссальное значение. Однажды сестра мне устроила сюрприз. Прихожу домой, а окна и форточки забиты гвоздями. При таких условиях я не мог существовать. На следующий день я взял свой чемодан и переехал в Востряково, где снимал комнатку для катания на лыжах.

Когда натирали полы в квартире сестры, красная мастика замазала край чехла чемодана. Я был настолько расстроен всеми передрягами, что не снял чехол и даже не перевернул его на лицевую сторону. Впечатление, что кровь. Иду на Киевский вокзал и чувствую, что милиционер пристально смотрит на чемодан. Я похолодел. У меня там все мои сокровища, духовные сокровища, а я такую глупость сделал. Откроет он чемодан, и я пропал. Я вез материал, за который меня могли расстрелять. По возвращении из ссылки в Москву мне надо было вылить на бумагу все мое отвращение к этому режиму, все мое презрение к нему. Я называл вещи своими именами. Во мне все кипело, мне надо было какое-то очищение произвести, и, видимо, оно и происходило со мной в это время. Вдруг что-то отвлекло внимание мильтона, и он отвел глаза. Я быстро завернул за угол, снял чехол и сунул его под мышку. Это был перст судьбы. Божий перст. Совсем ты на краю гибели — нет, что-то тебя выручает.

В. Ч.: В Вострякове ведь кладбище.

Д. П.: Да, только там, где кладбище, ничего хорошего нет, а с другой стороны — природа: лес, большой пруд. Я там вел гимнастическую жизнь, начал бегать, к тому же купался зимой в проруби. Одно к одному: и йогина, и в четыре часа встаешь.

Я снимал комнату за двести рублей, двадцать рублей по-теперешнему. Востряково в тринадцати километрах от Москвы, сторона моего Стройдормаша*: на дорогу я минимальное количество времени тратил. Опять я жил в привычном ритме: в четыре часа утра встаешь, два часа работаешь, потом делаешь гимнастику, завтракаешь, бежишь, в пять или в полшестого, не помню, возвращаешься с работы, полтора часа спишь, ешь и до двенадцати опять вкалываешь. Вот так изо дня в день. Всегда стараешься еще урвать время на работе для своих замыслов.

* Научно-исследовательский институт Стройдормаш, где работал главным конструктором Д. Панин, находился и Москве на 2-й Фрунзенской.

Мне надо было перелопатить огромное количество материала и пропустить его через свою голову. Я работал без книг, разбирался в своих мыслях. Я строил сотни гипотез, отбрасывал их, шел вперед. Я уже отметил, если вы помните, что даже нужно было, чтобы у меня пропала память. Если у меня была бы хорошая память, я никогда не справился бы со своей задачей: у меня всегда оставались бы какие-то осколки от моего прежнего чтения. А так я все забыл, у меня tabula rasa, я строю новую схему. И я действительно шел стремительно вперед.

В. Ч.: Как вы могли узнать, не сделал ли кто-нибудь до вас подобной работы?

Д. П.: Да, у меня были сомнения. А потом я понял, что иду своим путем, потому что, во-первых, метод мой собственный — опора на законы природы, во-вторых, я себе точный инструмент подобрал. Начал с законов диалектики. Я хотел понять, можно ли их прилагать ко всем явлениям жизни, или они для разговоров Гегеля с Марксом. В работе «О законах развития» (это работа большая; я опубликовал лишь выжимку из нее) я тысячу примеров просмотрел и всегда старался найти, подходят или не подходят к ним эти законы, прИложимы ли они к ним или не приложимы. Поэтому мои выводы сделаны на очень большом материале. Я был хорошо вооружен законами развития, которыми научился пользоваться по-настоящему. Подозреваю даже, что Гегель неправильно их применял...

Мой классический пример о противоположностях в единстве как процессе. Вы ставите чайник на плиту. Способность чайника с водой воспринять тепло и противоположность — способность очага, горелки отдать тепло. Отдать тепло — получить тепло. Противоположности есть, нагрев идет. Если к воде было бы добавлено взрывчатое вещество, нагрев прекратился бы. Получился бы взрыв, и единство было бы разрушено. Но в рассмотренном нами единстве есть и другие противоположности. Чайник стоит на плите. Сила веса давит на конфорку. Конфорка сопротивляется, она не сгибается, держит чайник. Сила веса есть реакция этой вещи.

Единство у людей. Жизнь счастливой супружеской пары — это противоположности в единстве. Взаимоотношения супругов — противоположности. Надо понимать это в глубоком смысле. Муж способен любить свою жену, жена способна воспринять эту любовь. Жена способна любить своего мужа, муж способен воспринять ее любовь. Муж способен говорить умные вещи, жена способна их слушать и воспринимать. А если она начинает бросаться на него, то это уже нарушение единства, и возможна коллизия трагедии, столкновений. Во всех случаях, когда мы рассматриваем счастливую семейную жизнь, каждому единству должна соответствовать противоположность внутренняя, а не наружная. В основе опять лежит закон движения вещей. То количество энергии, которое ты передаешь жене в форме любви ли, в форме слов ли, должно быть ею воспринято, не отброшено, должно попасть в нужное место. Количество энергии, которое ты затратил, ты должен возместить. Тогда ты живешь, это баланс. Все время соблюдается энергетический баланс: ты затратил — ты получил; общество затратило — общество получило. Если баланс нарушен, то кризис или катастрофа.

Итак, бег, непрерывная гимнастика, купание в ледяной воде и работа, работа, работа, которая шла в общем хорошо. Почему я думал, что не изобретаю велосипед? Потому что, во-первых, мой метод был инженерный, и с этой точки зрения у меня была более сильная подготовка, во-вторых, я себе очень мощный инструмент приготовил: 1) законы развития, представляющие собой большое подспорье; 2) исключительно плодотворный новый закон, закон движения вещей, который я открыл, описав его в «Механике на квантовом уровне». Эти два фактора — метод и инструмент — отделяли меня от других исследователей.

Когда я начал строить картину мироздания, картину Вселенной, естественно, столкнулся с вопросом пространства и времени. И вот тут законы, на которые я опирался, блестяще себя оправдали и позволили подобраться к пониманию этих величин. К тому времени для «Механики на квантовом уровне» я рассмотрел теорию вероятности. Соединение этих областей науки показало правильность понимания мною пространства и времени на уровне представлений современных исследователей. Теперь последователям Канта можно сказать, что его понимание пространства и времени несовременно. Мне очень хочется посмотреть несколько центральных вещей Гегеля с точки зрения приложения им этих законов.

В. Ч.: В СССР ведь вышло подписное издание Гегеля после войны.

Д. П.: И в тридцать четвертом году уже было.

В. Ч.: Очень интересны его «Феноменология духа», логика, эстетика.

Д. П.: Вы, наверное, понимаете, так же, как я, что если вы разрабатываете систему, то вам совершенно не требуются другие системы. Если вы свою мысль развиваете, вам вредно в это время читать. Сейчас, когда мною создана система, я могу читать и с ее позиций соглашаться и не соглашаться с прочитанным, подвергать его критике. Но пока я систему не создал, чтение не могло мне принести ничего полезного. Мне нужны были только справки, больше ничего. Я думаю, что моя работа из тех, что имеют право на существование, я не вижу ничего, что может ее заменить.

В. Ч.: Я хочу сообщить читателю ваши основные положения в популярной форме.

Д. П.: Когда вы разберетесь, другие книги прочтете, поймете, что у Маркса в его работах, написанных им в девятнадцатом веке, много глупостей и воровства. Вы увидите, что я писал мою работу на глубокой основе и не заглядывал в другие руководства. Философия Маркса — мусор, я предлагаю научную философию.

Возможно, вы не обратили внимания на последнее приложение к «Миру-маятнику». Я микромиром как таковым не занимался. У меня возникла такая идея: если, с одной стороны, макромир у меня в руках — как механик я к нему подошел с позиций теории относительности и механики на квантовом уровне, а с другой стороны, закон движения вещей в какой-то мере удачно отражает трансфизический мир, Божественные откровения, то микромир, который находится между ними, обязательно должен быть в сети этих законов; он не может из них выскочить. Поэтому я был спокоен. Я получил блестящее подтверждение науки: как все делается из пустоты.

В. Ч.: Если вы на Бога распространяете те же законы, что действуют в физическом мире, то где та прагустота, которая толкнула другую густоту?

Д. П.: Это уже Бог. Наша логика — сильная вещь, но тройное правило арифметики не идет для Бога. Логика трех измерений в применении к Богу отражает какой-то кусочек Бога, который обращен к нам, но обо всем Боге мы не имеем никакого представления.

В. Ч.: Димитрий Михайлович, я очень долго интересовался этим вопросом и читал разных богословов. Мы не знаем законов распределения баланса добра и зла и всемирного добра, не понимаем, что такое зло. Бог всеблаг, но почему тогда землетрясения? Бог был всемогущ, но Он не всемогущ. Почему уничтожали животных? Почему погибают люди?

Д. П.: Вы затронули вопрос теодицеи. Мы можем строить свои гипотезы, но очень относительные; мы можем говорить, что объясняем только несколько лучей Бога. Как лучи звезды, они идут во все стороны. Десяток лучей мы кое-как можем объяснить, но весь спектр, все сияние мы не трогаем, мы его не знаем; весь спектр на нас не идет, он идет совершенно в другие сферы.

В. Ч.: Что дальше было в вашей жизни?

Д. П.: С сорок девятого по шестьдесят первый занимался физикой, пространством и временем, поиском законов, инструментов для моей работы. Это была подготовительная работа. Затем начал проблему за проблемой решать, применяя законы природы. К политэкономии как инженер я применил закон сохранения энергии. Что такое работа? Это трата энергии. Так что, конечно, надо измерить работу энергией, а не каким-то общественно необходимым временем по Марксу...

Один за другим я решал такие вопросы, как политэкономия, устроение мира. Когда философская картина прояснилась, то стало возможным предложить человеческое мироустройство. Уже установлены какая-то иерархия ценностей, какие-то соотношения. Уже не надо против них действовать, говорить, что чудеса — это суеверие, а Божественные откровения — вздор. Гегель и Кант были пленниками этой ерунды. Современная наука ушла далеко вперед. Мы теперь зрячие, вооруженные знаниями, начинаем строить мировую общественную систему. Конечно, спотыкаясь, делая кучу ошибок. Я работаю методом последовательных приближений: решил задачу, потом ее оставляю, занимаюсь другим вопросом и снова приближаюсь к ней. Система огромная, тысяча вопросов, все связано. Ты создал новую политэкономию, но в другом месте разрешил какой-то другой социальный вопрос и должен вернуться, посмотреть, не нарушает ли чего-то система. Поэтому все время поднимаешься с этажа на этаж.

С шестьдесят первого по шестьдесят пятый год я жил в Вострякове спартанской, аскетической жизнью, полной трудов. Здесь уместно сказать, что в какой-то момент — я это приурочиваю к пятьдесят девятому году — в своих поисках я пришел к католицизму. Я понял в ходе своих размышлений, что если этический контроль необходим миру, то, вероятно, он был раньше; его прообразом я считал Римскую католическую Церковь. Но в настоящее время роли Церкви недостаточно. Церковь должна заниматься своими вопросами, связанными с совестью и вероучением.

В. Ч.: То есть вы не стоите на точке зрения теократии?

Д. П.: Нет. Церковь совершенно особняком стоит. Она подготавливает людей, учит их добру и участвует в гарантии системы, но никем не руководит, ни теократией, ни иной «кратией» не занимается. В моем мироустройстве существует каждое государство, оно управляется своим государем, своим президентом, своим парламентом, своими министрами. Этический контроль в управление государством не вмешивается. Он только против того, чтобы данное устроение выродилось в какую-нибудь диктатуру или деспотию. Вот тут он вмешивается, говорит: «Это не пойдет».

В. Ч.: Вы стоите в этом смысле на позиции непредрешенчества. Вам все равно, какое правление будет?

Д. П.: Безразлично. Есть конституция, есть законы духа. Этический контроль их выполняет. Он ограничен, совершенно произвольно ничего не может делать. Он вмешивается, только если закон нарушен. На первых порах, даже если это нарушение несерьезное, он делает предупреждение, рекомендует. Действительно что-то очень серьезное должно быть, чтобы наложить вето. Все разумно, по градации.

Итак, я пришел к католицизму и начал им глубоко интересоваться. Каждое лето ездил в Прибалтику: в Литву, Ригу, где много католических соборов. В Москве я ходил всегда в свою православную церковь и вообще не считаю, что перестал быть православным. Я просто расширил свои возможности. Православная и католическая Церкви в тесной зависимости, очень близки. Их разделяют, в сущности, два догмата: о Папе и об исхождении Святого Духа от Иисуса Христа (filioque). Последний догмат никакого практического значения не имеет; в чем-то католическая Церковь права, если судить по ссылкам на Священное Писание. И в догмате о Папе она тоже права, потому что нельзя иначе истолковать важнейшие обращения Христа к Апостолу Петру.

В. Ч.: Сначала Богово, а потом кесарево. В значительной мере непонимание этого православной Церковью привело к революции.

Д. П.: Да, и это верно. Подчинилась Церковь, служанкой какой-то стала, скомпрометировала себя. Так нельзя. Она и в деревне-то никого не смогла за собой повести. Ведь деревня верующей была. Может, батюшка с хоругвями, с крестом выходил, но ведь не известно ни одного более или менее крупного религиозного восстания.

В. Ч.: А как с крещением, когда переходишь в католическую веру?

Д. П.: Крещения никакого не требуется для православного. В общем, у нас одна Церковь; католическая Церковь рассматривает нас как католиков. Но какие-то предприняли меры, прочли Символ веры. Это было в Литве в семьдесят первом году. Перед отъездом на Запад я специально туда поехал.

В. Ч.: Это в каком было месте, или не надо его называть?

Д. П.: Да как вам сказать. Не подвести бы других. Мы ведь приняли католичество вместе с Глазовым*. Вот недавно Исса нашла письмо Глазова. Он сообщил имя священника: отец Станисловас Добровольские.

В. Ч.: Из какого города?

Д. П.: Это маленькое местечко с каким-то сложнейшим литовским названием**. Там церковочка. Могу вам показать фотографию...

* Юрий Глазов эмигрировал, как и Д. Панин, в 1972 году. До своей смерти в 1998 году возглавлял русский департамент в Галифакском универ¬ситете в Канаде.
** Деревня Побяржай около города Кедайняй.