К книге В. Чернявского «Третий раунд»

Д. П.: В вашей власти выпукло дать самые основные мои вещи — философию, политэкономию, новое общество. На двух страничках вы можете блестяще показать преимущество моей политэкономии, ее силу и ясность. На фундаменте политэкономии я предлагаю Общество Независимых. Оно реально. Моя политэкономия показывает, как создать богатство, но не говорит, как людям избежать порчи от изобилия. Это наша главная забота. Церкви, рыцарским братствам предстоит огромная работа по повышению уровня духовного благородства и этики людей для их сохранения.

С точки зрения хозяйственной, экономической, социальной — картина совершенно ясная. Наша западная цивилизация подходит к последней крайней точке качания маятника, к крайней точке своего развития. Если бы страны западной цивилизации, Франция, Италия, развивались бы отдельно, то они неизбежно рухнули бы. Замкнутая цивилизация должна была бы уже погибнуть, как погибли до нее сорок цивилизаций. Но поскольку мировые войны перемешали сверхдержавы и весь мир, есть надежда, что все цивилизации действуют как одна цивилизация, как совокупная цивилизация. И теперь есть не цивилизация маятника, а цивилизация мира-маятника. Так как сейчас в движении маятника участвует весь мир, есть надежда, что можно его осцилляцию направить по-другому, так, чтобы он не остановился, а начал новую осцилляцию. Полагаю, что это можно сделать только за счет того, что найдутся люди доброй воли всего мира, которые объединятся, возьмут этический контроль в свои руки и облагородят в какой-то посильной степени мир. И тогда, может быть, пойдет развитие в плоскости Общества Независимых. Вариант вполне реальный, это не химера, не утопия.

Те, кто думает, что этический контроль — утопия, считают, что проповедь Иисуса Христа ничего не дала, добро — вещь слабая, Диавол царит, он — реальная сила, а все потуги с ним бороться нереальны. Христианин так считать не имеет права. В самой отчаянной обстановке он должен вести борьбу, даже если в результате этой борьбы он погибнет. Это самое реальное поведение, которое в конечном счете обеспечит победу добрым силам над адскими силами. И недопустимо обращать внимание на замечания о нереальности этического контроля. Не сдавайся, борись — в этом реализм, а не в том, чтобы, поджавши хвост, подчиняться каким-то оголтелым силам зла.

Люди доброй воли сейчас тоже пали, застряли в материализме, поэтому простой призыв к рыцарскому началу их души не будет услышан. Прозвучать может только призыв к довольно низменному началу, к материальному инстинкту. А для того, чтобы не попадать в ловушки, которые расставляет марксизм, мы предлагаем другой путь — путь к обществу благоденствия. В доходчивой форме можно показать, объяснить, как к нему прийти. Когда мы достигнем общества благоденствия, мир будет утопать в богатстве и роскоши, и начнется новая осцилляция. До нее надо жить и жить.

Поскольку сейчас наука, техника, торговля тесно переплетены и происходит проникновение одной культуры в другую, по моему разумению, весь мир, а не одна, скажем, Франция, движется к концу осцилляции маятника. Но мир пестрый. Одни культуры, как Франция, Италия, идут законно к своему концу, другие — как русские, англичане, которые только тысячу лет существуют, еще далеки от конца. Совсем молодые нации или, наоборот, древние вместе движутся, потому что сейчас очень тесно все связано и увязано и для всех критическое положение. Но именно потому, что такая пестрота, полагаю, что свежие, здоровые люди доброй воли найдутся в других культурах. Они помогут увядающим народам, которые уже иссякли, впадают в маразм. Надежда на то, что мы, перестрадавшие в нашей стране, разобравшиеся во многом, принесем плодотворные идеи, зажжем спасительный свет, укажем цели. Их ухватят представители других народов, и постепенно образуется элита людей разных стран, которая нужна для того, чтобы выйти из критического положения, в котором находится мир. Иначе он обречен на рабство или атомную бомбежку. Мы на пороге апокалипсиса. Если все наладится так, как мы думаем, — с советским режимом и с коммунистическими режимами будет покончено, этический контроль будет установлен, мы двинемся к обществу насыщения (в своей книге я употребляю это название исключительно из тактических соображений), а от общества насыщения — к обществу благоденствия. Но когда будет достигнуто общество благоденствия с огромными богатствами, возможностями, свободой, возникнет, повторяю, страшная опасность массового разложения людей от хорошей жизни. Прежде всего приходит в голову нарушить искусственно благоденствие людей в точке маятника, когда он перешел в другое положение. Поскольку развал идет от излишнего богатства, надо с ним покончить. Но вполне возможно, что в ходе нового движения маятника найдутся какие-то духовные средства, чтобы сделать все более мягко, не ломая жизни людей. Например, распространится какое-то этическое учение, призывающее к отказу от богатств, и оно будет воздействовать на душу, на сознание людей. Но на самый худший случай, пока люди еще не достигли достаточно хорошего уровня, надо грубым вмешательством нарушить движение маятника, чтобы не дать ему остановиться. Это позволит избежать кризиса или взаимного истребления, развала или катастрофы, когда с жиру начинают беситься, как французы в 1968 году. Что им тогда мешало? Начали безобразничать, и все.

Это признак приближения к крайней точке. И надо заранее нарушить ход экономики, скажем перестать платить ренты, или нарушить валютную систему, которая будет к тому времени общей для всего мира. На первых порах, чтобы выйти из положения, можно таким способом, самым грубым, вернуть людей к суровой борьбе за существование.

Мне ясно, как достичь общества насыщения и общества благоденствия. Я инженер, и здесь я стою на твердой почве. У нас есть все возможности, чтобы дать огромные богатства каждому человеку. Но как выйти из сопутствующей этому катастрофы, для меня самая сложная и пока что не решенная задача. Поначалу я говорю о самом элементарном, механическом способе нарушения предкатастрофической обстановки, которая неминуемо создается, когда люди слишком хорошо живут. Это наша натура. Страдания все-таки наш учитель, они делают нас умными, даже благородными, отзывчивыми. Как только они прекращаются, человек нередко превращается в свинью. Во избежание этого Церкви и центры этического учения своей проповедью должны создавать духовное богатство, расширяя наш нравственный и духовный мир, повышая возможность религиозной жизни. Для этого надо дать людям огромный досуг; они не должны быть связаны обязательной работой: скажем, треть года ты работаешь, а две трети — свободен. Одним словом, предоставить возможность человеку для духовного развития. Но как в условиях развала, который идет на наших глазах, зацепить человека, ничего не могу сказать. Я намечаю пути, но выйдет это или нет, тут уж Господь Бог.

Общество Независимых состоит из трех секторов: сектора энергии, сектора жизни, сектора духа. В сектор жизни входят почти все страны третьего мира, а также основная масса населения каждой страны Свободного мира: фермеры, мелкие торговцы, чиновники, полиция, армия — все, кто не на заводах, где концентрированное автоматизированное производство. Так во всех странах Свободного мира. А сектор энергии может быть сосредоточен только в некоторых его странах. Сектор духа комплектуется из всех народностей и ведет международный этический контроль, но в каждой стране тоже имеется центр этического контроля. В случаях тревоги центры этического контроля на время превращаются в резервные правительства, чтобы ликвидировать какой-то беспорядок. Потом они опять входят в главный центр этического контроля.

В. Ч.: Таким образом, при такой структуре весь мир должен двигаться к Обществу изобилия?

Д. П.: Да, конечно. Потому что весь мир подчиняется конституции Общества Независимых и законам духа. Если они соблюдаются, все в порядке. Собственно говоря, задача этического контроля — следить за их соблюдением.

В. Ч.: Значит, от Общества Независимых к Обществу изобилия?

Д. П.: Обществом Независимых я назвал всю эту систему. Но в ходе развития Общества Независимых я называю стадии, ступени, циклы. Сейчас ступень насыщения. После ступени насыщения мы переходим к ступени благоденствия. Уровень богатств на этих ступенях разный. Начинаем мы не с нуля (хотя в третьем мире можно считать уровень нулевым), повышаем богатство, приходим к стадии, на которой можно считать, что насыщение достигнуто. Потом начинается стадия благоденствия, когда мы начинаем создавать огромное богатство и бедных практически нет. Никаких государственных капитализмов, никаких государственных средств. Будут акционерные компании, которые ограничены пределом, чтобы не было монополии, чтобы была конкуренция. Все это у меня продумано, разработано.

Вопрос о том, как найти выход из критических точек, мною не решен, и, может, не мне его решать. Я не сомневаюсь, что большое материальное благополучие приводит всегда к какому-то свинству. И сейчас мы наблюдаем это в Швеции: все для лошадей.

В. Ч.: Как с точки зрения вашей теории вы оцениваете нынешнее шведское общество?

Д. П.: В какой-то мере в Швеции достигнута стадия насыщения. Этический контроль там взяло на себя государство. Но только этический контроль там перевернутый.

В. Ч.: А есть там секторы, о которых вы говорите?

Д. П.: Конечно. Промышленность, но это не совсем то автоматизированное производство, о котором я говорю. В какой-то мере Швеция ощупью подошла к обществу насыщения.

В. Ч.: Там социалисты управляли сорок три года.

Д. П.: Это неважно, кто управлял, важно, чтобы были умные люди. Шведское социалистическое управление пришло к катастрофе, потому что было создано не Общество Независимых, а конюшня, в которой лошадь хорошо работает, ухожена, накормлена, может погулять, порезвиться, и все. При этом в Швеции самый большой процент самоубийств. Только один процент населения ходит в церковь. И начинается развал души, развал общества. Социалисты именно за это взялись и за сорок с лишним лет сумели довести страну до этого состояния. С одной стороны, карманы полны и излишки, а с другой — свобода тоже ограничена. Ты имеешь все блага, но должен при этом выполнять кучу требований. Это относится и к пособиям, и к дотациям. Предприимчивость начинает падать, если все делает государство. Зачем тогда лучшие качества души?

Перед обществом благоденствия будут стоять огромные общечеловеческие задачи. Будут вестись проектные работы: оводне-ние Сахары, отепление тундры, создание подземных хранилищ, где бактерии будут работать. Сектор энергии будет использован только на тридцать процентов, а на семьдесят процентов будут работать новые сооружения, которые должны еще более обогатить мир. Как это сделать, откуда берутся средства, все разработано в книге «Общество Независимых».

Мой существенный вклад в общественное устройство — этический контроль. Это новый вопрос, хотя, по сути дела, он очень старый. Исторически Церковь и монархия в Западной Европе выполняли роль этического контроля. И были в Истории неплохие страницы действительно настоящего прогресса. Вредно и резко отрицательно действует на жизнь народа, когда люди берут на себя не свою задачу. Вмешательство Церкви в земные дела, введение инквизиции показали неумение, неспособность Церкви руководить общественной жизнью; то был полный ее провал. Когда Александр Борджиа старался папское королевство устроить, это никакой славы Церкви не принесло. Церковь дол-жна выполнять свои обязанности. Ее сфера — души, религия, вера.

В. Ч.: Староверы считали, что души спасают.

Д. П.: Мало ли заблуждений. Мы же не о заблуждениях говорим. Государство тоже должно иметь свою область. Если оно берет на себя полностью не только жизнь людей, но и их души и начинку их голов, то получается чудовищная вещь — модель Советского Союза, Китая и других коммунистических стран. Если государство начинает вылезать за пределы своей области, то начинается террор, кошмар. Государство и Церковь должны заниматься своими вопросами, но если они занимаются только своими вопросами, то образуется вакуум, пустота, в которую устремляются даже оккультные силы, враги существующего строя. Они начинают в подземелье строить свои козни, которые потом выходят наружу в виде всяких философских произведений и тому подобного. И на людей, на совершенно невинные народы, обрушиваются несчастья, как термидор*, революция, которые ни сном ни духом не были необходимы. Нашему государю обязательна была встряска, надо было сменить министров. Строй, может, и не надо было менять.
В. Ч.: Вы не считаете, что строй уже перерождался?

Д. П.: Да, перерождался. Надо было проводить как можно больше реформ, дать свободу третьему сословию, ограничить привилегии дворянства. Зачем для этого рубить головы? Ведь это ничему не помогло. Зачем такой ценой добиваться простых вещей?

В. Ч.: Англичане отрубили голову королю, потом сами короля поставили.

Д. П.: Да, сами короля поставили. Счастливчиками истории их называют. Они со времен Иоанна Безземельного уже привыкли к habeas corpus** — это великая вещь. Традиции никуда не денешь. И благородное начало у них не забивалось. Наоборот, это была одна из наиболее благородных наций в то время.

*Термидорианский переворот 27 июля 1794 года, свергший якобинскую диктатуру во Франции.
** Имеется в виду Великая хартия вольностей Иоанна Безземельного, положившая начало биллю 1697 года, habeas corpus Act, установившему гарантии индивидуальной свободы.

В последней войне сто три тысячи французов погибло. Это много для Франции. Под коллаборационистов подводились неугодные, сводились счеты. Погибли выдающиеся люди, верхушка правой.

Если начинаешь заниматься не своим делом, получается ужасно. Если только своим делом занимаешься, образуется какой-то просвет, в котором благоденствует всякая нечисть. Она не согласна с традиционным эволюционным развитием народа, бредит всякими восстаниями, совершенно неоправданными революциями и проводит эти бредовые идеи.

Отсюда вывод: должна быть третья сила, верней, новая сила, которая должна заниматься этическим контролем и не имеет права упускать из виду новые книги. Мы теперь знаем, какое это колоссальное значение имеет. Если еще в свое время «Капитал» Карла Маркса разобрали бы по косточкам, то нашли бы в нем ошибки, показанные в моей политэкономии. Но никому не было до этого дела: Церковь душами занималась, государство — казной. Вроде бы Академия наук должна была заниматься новыми доктринами, но ей мешал вопрос свободы. Он не был разрешен правильно. А в результате провал целой цивилизации. Я даже не знаю, вылезем ли мы из этого. Может, даже уже и поздно. Вполне это допускаю.
Этический контроль — это собрание благородных людей. Они осуществляют не за страх, а за совесть этический контроль. У них хорошая зарплата, но нет возможности сделаться богатыми, обогатиться, получить какие-нибудь титулы, награды. Они вроде монахов, рыцарей-монахов, отдают свою жизнь защите людей, дают обет Богу или, верней сказать, своему Богу. Они разных национальностей, у каждого своя религия, своя конфессия.

В. Ч.: А атеисты?

Д. П.: Пожалуйста, мы открываем для них дорогу. Дайте клятву, скажем, в мэрии, и будете на общих основаниях. Если вам подходят этические принципы людей доброй воли*, если вы согласны с ними, то нам неважно, чем вы руководствуетесь. Если вы сделаете подлость, вас ждет шпага вашего товарища. Имейте это в виду. Это не шутка. То, что сейчас становится очевидным единицам, завтра будет ясно большинству населения.

Если мы хотим справиться с мировой задачей, предложить людям что-то лучшее, чем то, что у них есть, мы, конечно, должны опираться на людей доброй воли из всех слоев и всех народов. И не имеем никакого права требовать, чтобы все были христиане — католики или православные. В принципах людей доброй воли христианское обоснование для христиан, универсальные законы природы для всех. Я всегда привожу пример Христа. Если рыцари духа, те люди доброй воли, кто достиг высшей ступени, согласны с выдвинутыми положениями, они наши братья. Придут они к христианству или нет — это уже будущий вопрос, вопрос жизни. Мы вовсе не можем настаивать на этом, и это было бы неверно. Мы настаиваем на том, что если они с нами согласны, то берут наши принципы к исполнению. Тогда можно считать, что мы с ними составляем братство.

* См.: Теория густот. Гл. 32—37 (т. 2).

Без этического контроля мы больше не можем жить. В конце двадцатого века необычайно усложнилась жизнь, каждый день родятся страшные опасности, чудовищно понизился моральный уровень. Образовался какой-то моральный провал, именно провал, в душах. Я полагаю, что этический контроль — самое радикальное и своевременное лекарство (может, уже и поздно, но я другого не нахожу) от наших бедствий. Церкви находятся в критическом состоянии, их уровень понизился катастрофически. Я рад, что католик. Болезнь католической Церкви я прочувствовал до конца. Если я был бы православным, мне было бы наплевать на католичество. Ведь протестанты мне безразличны. Я знаю, что у них плохо, еще хуже, чем у католиков, и все. Положение в католической Церкви я продумал, погрузился в ее проблемы. Со всех сторон мне подсказывают, что насущно необходима новая сила, сила благородных, лучших людей. Без этой силы все действительно взлетит на воздух. Сомнения, которые у вас, Володя, есть, что она может стать инквизицией, напрасны. Это вопрос устройства, конституции. Отобрать лучших людей из миллиардов можно. Утопией была бы задача заменить все государственные управления, все Церкви. Нереально заменить огромное количество людей, которые связаны с деньгами, с титулами, с наградами, с продвижением по службе. Всегда будут карьеристы, люди, которые хотят обогатиться и нарочно идут на определенные должности. Заменить их монахами совершенно невозможно. Но возможно создать кулак, центр, действительно из благородных людей, работа которых не будет связана ни с обогащением, ни с титулами. И таких людей найдется, может быть, даже больше, чем мы думаем. А если их начать еще специально подготавливать с детских лет, то эта проблема будет полностью решена.
Основное — как в этой обстановке подобрать людей. Я думаю, что для указанной цели мы не можем рассчитывать на одно благородное начало, как во времена крестовых походов, когда на клич «идите» люди шли.

Сейчас люди слишком испорчены. Поэтому мы предлагаем им Общество Независимых с его обществом благоденствия, то есть привлекаем людей через материальные каналы и вместе с тем через те каналы, с помощью которых мы сможем установить какой-то хороший, твердый порядок на земле. Я думаю, так мы сможем найти нужных нам людей, таким насосом мы сумеем их откачать.

История показывает, что Церковь не может руководить обществом. Имеются только два ярких исключения: кардинал Ришелье и кардинал Мазарини. Это поразительно. В своем церковном деле епископы прекрасны, но чего-то не хватает у них, чтобы руководить государством. Не знаю, можно ли серьезно говорить о Макариосе*.

* Макариос — архиепископ и президент на Кипре. Умер в 1977 году.

В. Ч.: А иезуиты в Парагвае?

Д. П.: Я говорю о крупных деятелях, а это рядовые люди, они что-то сделали, сделали интересно.

Есть какое-то разделение труда, разделение душ. Церковь — это Церковь. В Церковь идут люди, у которых церковные души; в государство — со всячинкой. Но для хороших государственных деятелей тоже нужен особый подбор; не всякий человек там может быть. Есть великие люди, и есть путаники.

Произвола не может быть ни в какой области. Среди кремлевских врачей, например, все кто угодно. Они — безбожники; раньше генов не признавали, теперь работают над хромосомами, над психологией поведения, над тем, как сделать из человека робота. Надо их исследования под полный контроль поставить, иначе действительно все на воздух взлетит.

Я убежден, что этический контроль нужен будет всегда, пока человечество не дойдет до такого уровня, что изживет первородный грех. Но тогда это уже будут не люди, а какие-то ангелы. Всегда будут преступники, какие-то люди с комплексами, с искаженными душами, люди, которые будут беситься от всякого изобилия, счастья, даров земных. Этический контроль всегда будет нужен, чтобы предохранить, спасти основное человечество от уничтожения.

В. Ч.: Может, вы хотели бы, чтобы я начал рассмотрение ваших взглядов с метафизических проблем? Вы когда-то мне сказали, что прежде всего надо себе представить Бога, а потом судить о земных делах.

Д. П.: Да, вы совершенно правы. Надо себе Вселенную представить.

В. Ч.: Это дедуктивный способ. Другое дело, что хронологически вы, может, не так к этому пришли. Вы встретили матроса на пересылке в Бутырке, когда ехали на шарашку?

Д. П.: Вы абсолютно правы. «Мир-маятник» так и построен. Первая часть философско-теологическая, а потом политэкономия. Так именно и шло. В тридцать втором году у меня возникла идея густоты, и я ее уже тогда начал разрабатывать. И конечно, это соответствует хронологии. Встреча с матросом была значительно позже и лишь подкрепила правильность моих исканий*.

* См.: Лубянка — Экибастуз. Гл. 15 (т. 1).

Моя философия представляет собой концепцию видения мира, которая вполне увязана с законами природы, с наукой. Она дает картину Вселенной, которая доступна простому человеку и позволяет ему выйти из тупика материализма и идеализма. В философии обосновано существование Бога, создание Им Вселенной и доказана несостоятельность марксистской саморазвивающейся материи. Предлагаемая философия дает конструктивный взгляд на вещи и возможность быть убежденным верующим человеком.

Почему тварный мир имеет свои законы, а Бог не подчиняется этим законам, у Него свои законы? Бог, условно говоря, — огромная звезда. Из этой звезды исходят лучи. Каждый луч — свойство Бога, присущее Богу качество. Определенные универсальные законы связывают Бога и физический мир. Я их перечисляю. На основании этих законов Бог вмешивается, творит мир, может вносить свои изменения, помогать людям, совершать чудеса. По моей гипотезе, это — прямая связь. Он может нам посылать свои Божественные откровения и на основании этого вносить какие-то изменения в строение молекул, проводить там революцию. Но это нисколько не говорит, что при этом мы что-то знаем о Боге. Больше этого мы ничего не знаем. Все остальные Его лучи вне нас. Они уходят в другие миры, в другие сферы, их воспринимают, возможно, какие-то трансфизические существа. Мы их не воспринимаем. Поэтому Бог для нас непознаваем во всем своем объеме. И мы можем о Нем говорить только в пределах известных нам лучей. Какая-то их часть в Боге, какой-то сегмент шара Вселенной связан с нашим физическим миром. Мы можем говорить, что в нем должны действовать те же универсальные законы, потому что они являются выражением сущности Бога. Такова моя гипотеза. Я думаю, она логична. Она дает объяснение возможности Бога вмешиваться в физический мир. Иначе начинается фантастика. Если Бог вмешивается, то Он — творец, Он — работник. Все законы физического мира, которые действуют, должны действовать и в Нем. И это Его сущность. Тогда мы можем объяснить наличие Бога. Тогда снимается целая куча вопросов, которые безбожники валили: «А как же Бог подчиняется законам?» В частности, Бертран Рассел распространялся по этому поводу.

Закон отрицания отрицания требует закономерных повторений. Примером может быть растение, движение астрономических объектов. Если астрономические объекты вращаются и движутся по своим закономерным орбитам, это доказывает, что закон отрицания отрицания был наложен на хаотические явления. Кто наложил этот закон? Какие силы? В физическом мире такая сила, густота, величина отсутствуют. Значит, мы приходим к единственному выводу, что это было сделано надмирной густотой, которая гораздо выше, совершеннее и которая может давать разрежение именно в данную вещь. Она формирует. Отрицание отрицания в нашем физическом мире действует, и в огромных объемах; из этого следует, что на хаотические явления были наложены закономерности, такие, как закон всемирного тяготения. Только надмирная густота (Бог) могла это сделать. Так логически это можно объяснить.

По моей модели души, монада представляет собой ее дух, ее разум, космический разум. Душа — это конструкция из трансфизических частиц со всеми ее каналами и волевой густотой, которая выражает собой волю, чувство и управление мозгом. Я — монада, управляющая через душу мозгом. Конструкция души: Я, каналы души, мембраны и волевая густота, которая фиксирует нейроны мозга в нужной точке, держит напряжение, пока нужно, добивается нужного ответа. Получается так: оператор — машина, машина — мозг, оператор — Я, то есть монада, центр и управляющая система. Машину моделирует мозг. Я остается человеком. Я составляет программу, корректирует и меняет ее.

Программы составляются годами, ибо происходят постоянные сбои, проверки. Без человека ничего не сделаешь. Фантазия, что машина будет сама программы составлять. Чтобы составлять свои программы, машина должна иметь волю. Машина не имеет воли, она не имеет Я и, следовательно, не может иметь интуиции. Но она может иметь огромную память; она может по какой-то очень большой сложной программе иметь возможность решать с колоссальной скоростью задачи с тысячами неизвестных. Это несомненно. Фантастику надо отделить от реальных вещей. Машина производит самонаучение. Верно, что количество данных в ее запасе памяти; количество комбинаций, которые она делает, увеличиваются, но это вовсе не значит, что она становится человеком. Машина не имеет желания. Почему она будет составлять программы, если у нее нет желания? Значит, все время человек, у которого есть желание и воля, должен ее направлять, составлять ее программу, подталкивать. Марксизм страшно проник всюду. Материалисты не понимают, что у машины нет души. Марксист думает, что у нее есть мозг, и этого достаточно. Но это абсолютно не так. Нужна еще душа.

Вы говорите, Володя, что моя модель души сложная. Но и человек сложен. Если мы хотим создать модель души, выдвинуть ее гипотезу, то мы не можем ее упростить. Иначе не сможем объяснить это сложное явление.

В. Ч.: А как вы относитесь к библейскому понятию сердца? В каком взаимоотношении находятся сердце и мозг по вашей структуре?

Д. П.: Для меня сердце — это физиология. Это мускул, который работает.

В. Ч.: Может, это синоним души? В вашей структуре вы, пожалуй, его рассматриваете как что-то синонимичное душе.

Д. П.: Нет. У меня существуют душа, мозг, сердце. На сердце действуют некоторые чувства. Сердце связано с ними. У тебя сжимается сердце, если ты видишь какие-то страдания. Цепочка ясная: от наших рецепторов зрения, от наших рецепторов слуха, через нервы сигнал приходит в мозг; из мозга через каналы он приходит в душу и по душе идет в густоты свойств. Сгустилась густота жалости, милосердия, и у вас все уже окрашивается определенным образом. Эта окраска обратной связью действует не только на ваш мозг, но может действовать на ваше сердце. Думаю, что это логичное объяснение. Но не следует какое-то особое значение придавать сердцу...

В. Ч.: Вы рассматриваете генетически эволюцию. Ни в одном словаре иностранных слов я не смог найти употребляемые вами термины, как, например, кроссинговер, аллели.

Д. П.: Кроссинговер — это разрыв хромосомы. У меня была популярная книга Ауэрбах*, где все объяснения даны. Может, вам с ней ознакомиться? Моей памятью был конспект. Я вывез рукописи, сделав микрофильмы и передав их на Запад с людьми доброй воли, но конспекты не смог вывезти.

* Ш. Ауэрбах. Генетика. М., 1966.

Д. П.: Приехавшие на Запад диссиденты, безусловно, не агенты КГБ. Это честнейшие люди, но они воспитаны на канонах безбожия, марксизма. Они больше, чем кто бы то ни было, формировались в советском нужнике. Какой-нибудь рабочий слушал марксистскую «науку» в семилетке и забыл о ней. Крестьян она вообще не трогала. А вот часть гуманитарной интеллигенции оказалась не защищенной от обязательного безбожия. Подавляющему большинству из нее было хорошо в Советском Союзе, во всяком случае лучше, чем рабочим, крестьянам и инженерам. Она была у кормушки. Многие из нее были членами Союза писателей.

Я не о вас, Володя. Вы принадлежите к гуманитарной интеллигенции, но очистились, потому что у вас душа другая, у вас другие заслоны, у вас — вера. А, к примеру, Виктор Некрасов** не защищен, как вы. Мы с ним одного года рождения. Меня в вуз не пускали, я должен был на заводе работать. А он из революционной семьи и смог поступить в самые драгоценные институты, в которые попасть-то было невозможно, — архитектурный, журналистики. В советской жизни все ему удавалось. Уже на Западе Некрасов написал «Записки зеваки». Дороги ему мавзолей и залпы Авроры. Воспевает он также в этой книге пьянство и тем самым поддерживает тех, кто говорит: «Вчера был царь, сегодня Сталин, дай только водку народу». Но это пощечина нашему народу!

** Советский писатель. Эмигрировал из Клева во Францию, где и умер в 1987 году.

Укажите, Володя, в вашей книге, что Панин — бескомпромиссный борец с коммунизмом. Он это доказал на всех ступенях своей жизни и с тем же зарядом приехал на Запад. Здесь в своих лекциях он не менял своих мнений, не вилял хвостом, говорил всем правду в глаза. Он нажил себе кучу врагов. Не возражаю, если это — принципиальные враги. Это даже законно. Но мои враги поняли, что я — сила, с которой невозможно открыто бороться. Все мои предложения устроить дебаты, дискуссии, вести споры на телевидении, дать мне возможность в Сорбонне прочесть курс лекций, пусть бесплатно, почему-то режутся, остаются без ответа. А вот эмигранты из Чили читают лекции по политэкономии в Сорбонне. Какие у них идеи? Читают марксистский курс. Если же ты опровергаешь марксизм, то соглашателям всех мастей тебя надо задушить.
По всей видимости, придется вам коснуться моей книжки о Солженицыне*. Книжка принципиальная, зачем нам ее скрывать? В ней противопоставляются соглашательская, примирительная, выжидательная линии и совершенно ясная линия борьбы, которую я веду. Между разными течениями — соглашательским, выжидательным, примирительным, стремящимся к эволюции или надеющимся на нее — и моей линией идет борьба. По этому поводу и написана книжка о «Письме вождям» Солженицына. Если у меня есть разногласия с Солженицыным, то меньше всего об «Архипелаге». Я мог бы там кой-какие детали подправить, но Солженицын сделал свое дело. Исполать ему. Я критикую его там, где он клюет носом, где он не за свое дело взялся.

* См. далее в этом томе «Солженицын и действительность».

В эмиграции есть и другие силы, направленные против Панина. В результате я оказался полностью бойкотирован, изолирован, лишен каких бы то ни было заработков. Это тоже, конечно, надо подчеркнуть. Западный мир ничего от этого не выиграл: позитивные, сильные идеи оказались похороненными. Об этом надо бить в набат.

Для слепцов должно в свободном обществе организовать институт экспертов, который мог бы сказать: «Дайте ваши предложения, положите их на стол». Нужен какой-то общественный, интеллектуальный трибунал, который обсудит предложения Панина, Солженицына, Максимова, других представителей третьей волны и решит, что в них ошибочно и что верно. Вот как должно поступать. А вместо этого скопом наваливаются на одного человека, хоронят его, по сути дела, уничтожают. Было бы честней подослать наемного убийцу и отправить меня на тот свет.

В. Ч.: Книжка, которую я хочу о вас написать, будет маленькой. Я предпочитаю спорных вопросов не касаться.

Д. П.: Я себе представляю вашу книгу из четырех частей или глав. Первая глава — первый и второй раунд; вторая глава — западный мир во всей его красе и во всем его падении; третья глава — идеи, которые предлагает Панин по ряду вопросов, могущие способствовать выздоровлению мира, его усовершенствованию; четвертая глава — это как раз то, что мы с вами называем третьим раундом. Мне кажется, эта последняя часть удастся, если в ней будет правильно обрисована сложившаяся ситуация. В главе об идеях Панина и в четвертой главе можно будет сказать о моих лекциях. Проделана большая работа, и нечего ее скрывать. В третьей главе в нужном объеме следует сказать о том, что я предлагаю по каждому вопросу, о моем позитивном вкладе. В четвертой главе надо сказать о препятствиях, которые Свободный мир навалил на моем пути, чтобы с этими идеями даже не могли познакомиться. Сделайте, Володя, ударение на том, что касаетесь только поверхности явлений, ибо их существо спрятано в подземелье. Мы должны касаться того, что мы знаем, а не подземных связей, в отношении которых мы можем лишь строить гипотезы. Во всяком случае, насчет всяких подземных дел можно сказать так: «Вот, мы наблюдаем, как физики, явление в камере, но мы можем только предполагать содержимое реактора, который ее снабжает».

Основная беда Свободного мира в том, что он потерял свое благородство, свою честность, превратился в сборище каких-то интриганов, клеветников. Честность железной метлой выметают, и, наоборот, насаждаются нравы омерзительной подпольщины. Я выразил в «Осциллирующем мире» свое враждебное отношение к франкмасонам; они мне этого никогда не простят. Кем была дана команда, что передо мной закрылись все двери? У нас нет возможности вывести на красное солнышко подземные силы, но о результатах их деятельности мы можем судить. Это гибель Свободного мира, если он будет так относиться к людям, которые его любят и приехали, чтобы ему помочь, вложить меч в его руки, дать ему позитивные идеи, философию, из-за отсутствия которой он превратился в какого-то слизняка. Диаволу и его силам страшно. В аду не знаю какая свистопляска идет, чтобы задушить Панина, самого опасного человека для темных сил, чтобы сделать все возможное для его уничтожения. Пока речь идет о том, чтобы задушить его идеи, свести его с ума. О физическом уничтожении речи не идет: возможно, темные силы боятся, что это, наоборот, вызовет волну интереса к Панину. Расчетов у них много, опыт у них большой. Они такую дозу мне преподнесли, что другой человек давно бы с ума сошел, кончил бы самоубийством или просто превратился бы в развалину. На меня это не действует. Я, слава Богу, хорошо устроен, они, может быть, этого не учли. Значит, к другим способам перейдут.

Ваша книга должна ясно сказать, что идет непримиримая борьба с человеком, который вне компромиссов, предлагает эффективные идеи, подвергает убийственной критике ряд существующих мнений. Вот и ополчились все на него. Мы понимаем, почему ополчились коммунисты, леваки, социалисты, анархисты, на которых направлен основной удар. Но к ним подпряглись люди, может, и заблуждающиеся, у которых в башке ничего своего нет. Приходится согласиться с Мацкевичем*, что все это на какой-то убийственный «трест»** похоже.

В таком положении, как я, находится ряд людей. Похоронная процессия для мыслящих людей и зеленая улица для всякого сброда. Надо бить тревогу, бить в набат. Для этого, Володя, ваша книга. Мы думаем, что Запад все-таки способен оценить хорошие вещи, но ничтожества затирают ему мозги, подсовывают макулатуру.

В свое время я очень высокого мнения был о Буковском. Я в нем почувствовал что-то античное. А он по приезде на Запад даже не послал благодарности Пиночету***, который его вызволил из тюрьмы. Кто бы ни был освободивший его, он обязан был ему сказать «спасибо», если он человек. Нет, не сказал, ибо это могло помешать ему во мнении левых... А Пиночет, на которого всех собак вешают, — человек мужественный, спас страну от голода, до которого ее довели социалисты.

* Jozef Mackiewicz. «Trust», Nr. 2.— Monachium, 1976.
** См. сноску на с. 22.
*** Генерал Пиночет Угарте Аугусто — президент Чили с 1974 по 1989 год.

В. Ч.: Мне одна старая эмигрантка сказала: «Поймите, если вы не принадлежите к какому-нибудь мощному клану, будь то партия или организация, вы просто погибнете». И вам ведь говорили, что ничего у вас не выйдет, если не примкнете к кому бы то ни было. Вот я и ходил на работу, отработаю — и домой. С этим смирились. Привычка на Западе к свободе, к самоуправлению.

Д. П.: Это верно, но привычка к свободе вылилась в анархию. Именно семнадцатый год породил эту анархию, и дальше она перехлестнула через край, помогла Ленину.

В. Ч.: Еще крепостное право ему помогло.

Д. П.: Тоже верно. Безобразно задержалось оно в России. У Церкви, конечно, огромная вина. На сто лет раньше надо было с ним кончить, тогда многое не случилось бы у нас. Но раз уж случилось, я нахожу причину объяснения в более страшной вещи. Нельзя валить все на латышей, евреев, поляков, венгров, китайцев, которые первые несколько лет, конечно, представляли в ЧК основные силы. Их потом уничтожили. Чекисты, вообще говоря, неживучие, они быстро погибают, сходят с ума. Одним словом, сделав свое дело, они ушли со сцены, и только какие-то высокопоставленные, вроде Гарбузова, Менжинского, там остались. Но вся история большевистского периода России опирается на неисчислимые зверства самого народа. Никакими евреями и латышами их не отменишь. Что делалось в деревнях, в городах, в пригородах! Как уничтожали по доносам и при любых условиях! Какая в двадцатые годы преступность была! И она почти не каралась. Убил человека, и отправляют тебя на три года в ссылку, скажем в Нальчик. Мой дядя там учительствовал, и я приезжал к нему в двадцать седьмом году. Видел одного такого убийцу, которого все боялись. Вакханалия совершенно безнаказанных убийств во всей стране была. Сейчас все-таки какая-то видимость борьбы с преступлением...

В. Ч.: Не помню, в какой статье в «Посеве» сказано, что в тюрьме сидит русский поэт Лом-Лопата, который был арестован чуть ли не в сорок втором году.

Д. П.: Ну, только не тот Лом-Лопата*, который по лагерям со времен коллективизации. Тот, кого я знал, был животное. И потом, он был старше меня. Нет, это просто совпадение.

* См.: Лубянка — Экибастуз. Гл. 9 (т. 1).

Возвращаюсь к вакханалии убийств. Чекисту убить человека ничего не составляло. Вот чекист приходит на вечеринку, ему нравится девушка, а она чья-то невеста. Он может ее тут же на месте застрелить, и с ним ничего не будет. Переведут в лучшем случае в другой город, вот и все. О чекистах говорить не будем, потому что, может, особенный подбор их был, но и без них были невероятные зверства, преступность. Коллективизация не была делом каких-то отборных чекистов. Миллионы людей ее проводили, совершали убийства, выгребали закрома. Надо было пахать потом в деревне в течение ряда лет.

Вопрос о зверствах я пытался таким образом объяснить: генетически в русском народе ввиду его чудовищной истории всякое проявление благородства уничтожалось. Это не Запад. На Западе было рыцарство, у нас ничего такого не было. Наше дворянство — азиатское дворянство. В восемнадцатом столетии немножко получше стало, да и то к народу отношение было как к борзым. Если проследить всю историю нашего народа, то только в Киевской Руси начиналось, может, что-то хорошее: князь, дружина. А во время татарского ига всякому человеку, который мог что-либо сказать, или свои, или татары голову рубили; он и тем и другим был помехой. Русские люди сами собирали дань для татар, на этом ведь Калита въехал в Московское государство. Можно сказать, что благородное начало искоренялось физически. А что такое благородное начало? По моей гипотезе, связь между душой и телом трансфизическая, но мне кажется, что генный материал в какой-то мере сказывается. Когда человек благородный, у него всегда лицо хорошее; я не видел настоящих благородных людей с рожей преступника. Так что какая-то связь есть между душой и ее оболочкой — телом. Мне непонятно, какая, я не могу вам этого объяснить, но нельзя все-таки сказать, что душа и тело — это совсем не одно и то же. А если так, если этот генный материал уничтожался, так, может, он действительно и уничтожен был. Он не дал нужного числа благородных людей, которые могли бы противостоять мерзости. Их выкосили. Их лишь маленькая горстка осталась. В Белой армии было тридцать пять тысяч офицеров, с кадетами и другими сто — сто двадцать тысяч. Остальные сидели в деревнях и свои зверства творили. Одним словом, для насаждения зверских инстинктов, зверской родословной условия были великолепными. Для того чтобы благородное начало в русском народе не то что процветало, могло существовать, были препоны, которые нельзя было преступать. Благородных людей уничтожали с малолетства. И я думаю, что это основательное объяснение всех тех зверств, которые происходили и происходят, всех застенков, которые существуют. Мы-то пережили все это, пережили всех сторожей, охранников. Вовсе это не значит, что у них преступные морды. Самые обыкновенные морды, но они делают то, что положено делать самому последнему преступнику. Ведь количество палачей невероятное. Любой следователь — палач.

Д. П.: Панин, конечно, не великий человек и сам по себе никакого интереса для читателя не представляет. Интерес представляет та обстановка, в которую он попал, и те мысли, которые он принес и которые хоронят. Я безвестен, не кончил никаких сорбонн, но у меня голова мыслителя. Бог мне такое дал.

В. Ч.: Но вы ведь кончили один из лучших технических институтов и аспирантуру?

Д. П.: Дело не в том, что я кончил, но я умею думать. Это единственное мое качество при всех моих недостатках, при отсутствии памяти... И я его использовал. И уж никак я не учитель. Не употребляйте это слово, как вы сделали в первой главе. Я — строитель. С этим словом я согласен.

Одна фраза у Хемингуэя мне вспоминается. Он говорит, что проза — это архитектура, сооружение. Его фразе доверьтесь и считайте, что должно быть сооружение. Да, фундамент, кусок жизни, на котором все остальное строится. В биографической части — поединок со смертью, с властью. На этом биография, собственно, кончается. А поединок со Свободным миром — это последняя часть, вершина. Между фундаментом и вершиной должны быть пласты, этажи, которые должны дать полное обоснование правоты третьего раунда. Следует указать силы, которые действуют, прячутся, ведут змеиную, омерзительную борьбу, и дать наш призыв к благородной открытой борьбе, к новому рыцарству — рыцарству духа. Не стесняйтесь называть вещи своими именами.

В. Ч.: Биографическая часть почти закончена. Я работаю сейчас над теоретическими главками, диалогами. Раньше я писал в другой форме и сам ее забраковал, потому что попахивало скучной монографией.

Д. П.: Ничего не сделаешь. Способ последовательных приближений. Хочу еще вас просить не разгонять объем книги.

В. Ч.: Да, максимум полтораста страниц. Глава будет соединяться мостиком с диалогом. Биографическая часть будет соединяться с теоретической. Я отсеял все не относящееся к биографии.

Д. П.: Не выкидывайте отсеянные листки, может, они потом вам пригодятся.

Д. П.: Вы, Володя, пишете обо мне книгу и просите подробнее сказать о моих позитивных решениях.

Это прежде всего философия. Только с Божией помощью можно было ее сделать. Хочу подчеркнуть, что философией я специально не занимался и не задавался целью создать философскую систему. Даже наоборот. Я был против всяких философских систем. Мне казалось, что они в основном приносят вред людям. Но одна из моих целей была борьба с атеизмом. В целом я посвятил ей одиннадцать лет размышлений, из них пять лет занимался вплотную этим вопросом. И вот, выбирая самые трудные места из атеистических произведений, именно ища их, отвечая на них, разоблачая и уничтожая их, я постепенно вынужден был создать свою философскую систему, потому что одной науки недостаточно.

Наука открыла, скажем, какой-то кусочек из доступных нам областей. В остальных областях мы знаем какие-то узловые точки. Расстояния между этими узловыми точками, что между ними происходит, какая закономерность их связывает — это уже область философии. Я философию мыслю в разрезе науки. Философия должна состоять из суммы гипотез. Эти гипотезы со временем должны пересматриваться, уточняться, меняться в соответствии с новыми научными достижениями. Тогда это будет живая философская система, которая будет следовать эпохе, развитию науки. И кроме того, она всегда должна меряться по Божественным откровениям, раз Бог — Творец. С одной стороны, Бог дал Божественные откровения — это Его воля, Его решения, Его совет; с другой стороны, наш физический мир — это Его лаборатория. Изучайте Божественные откровения, они должны согласовываться. Если вы стоите на этой точке зрения, вы будете всегда передовым современным человеком. Это и есть моя философия. Повторяю, она родилась в области поиска, в области борьбы, и, может быть, поэтому Бог помог.
Я доказал, что нет ни одного положения безбожия, которое нельзя было бы опровергнуть. Я хочу назвать книгу, которую я сейчас закончил, где подытожил поиски тех лет, — «Пустота безбожия». У безбожников нет арсенала идей, позитивной программы, терминологии. Их арсенал: отрицание, увертки, насмешки, сличение текстов. Я не могу вам дать ни одного примера у безбожников, где можно было бы сказать: «Да, знаете, тут нужно ломать голову, тут нам преподнесли пилюлю». Но один вопрос требовал ответа. Вопрос был такой: «Если вы говорите, что душа трансфизической природы, то есть она не из физического мира, то тогда как вы объясняете взаимодействие души и мозга?» Мой воображаемый оппонент должен был рассуждать примерно так: «Тело, мозг находятся в области физического мира, где действуют физические законы и, следовательно, закон сохранения энергии. Вы говорите, что душа — трансфизическая. Прекрасно. Вы утверждаете, что душа и мозг в постоянном взаимоотношении, что душа руководит мозгом. Допустим. Но как вы тогда объясняете закон сохранения энергии? Значит, закон сохранения энергии нарушается? Значит, из трансфизического мира в физический и из физического мира в трансфизический происходит перелив энергии? Если вы этого не объясните, то не имеете права говорить о душе». Это был единственный вопрос, который я считал кардинальным, но мне кажется, что сами безбожники не поняли его важности. Я сам так сформулировал вопрос, и у меня что-то похолодело. Я понял, что он требует ответа, над которым надо работать. Во «Вселенной глазами современного человека», в главе «Бог управляет энергетическими ресурсами Вселенной», я дал ответ на этот главнейший вопрос. Раз доказано, что закон сохранения энергии действует в пределах всей Вселенной, мы можем утверждать: «Да, душа и тело в разных мирах, но перелив в них энергии не нарушает вселенского закона сохранения энергии». Пустота (или тщета) безбожия — объемистая работа, которую я закончил, и ее печатает Исса.

Поскольку сейчас век социальных битв, надо было, конечно, уничтожить политэкономию Карла Маркса и создать вместо нее новую политэкономию на энергетической основе, то есть на основе закона сохранения энергии. На фундаменте моей политэкономии возможно построить настоящее человеческое общество. Начинается уже совершенно серьезный деловой разговор. Разговор на уровне строителей жизни — инженеров, предпринимателей, коммерсантов, рабочих. Я предлагаю Общество Независимых. За то время, что мы с вами не виделись, я переработал главу о нем в «Мире-маятнике», уточнил ряд переходных моментов. Для меня жизнь, мысль, История — это поток, причем мутный, в который надо уметь нырнуть, найти там правильное место и вынырнуть... Прозрачный ручеек образуется, когда ты уже все решил и тебе уже все ясно. Прозрачный ручеек — это выход, результат твоей работы, то, что ты можешь показывать людям. Этот результат может быть краткий, сжатый, на предельной ясности. Но твоя работа идет в мутном потоке. И далеко не просто что-то извлечь из него, сразу превратить его в журчащий прозрачный ручеек. Поэтому не удивляйтесь, что «Мир-маятник», а перед этим «Осциллирующий мир» десятилетиями перерабатывались. И сейчас я нахожусь в области последних вершков, когда работа сделана и ее особенно интересно передумать, переосмыслить, дать глубже.

Наш огромный мир-маятник движется, все человечество движется к своей критической точке, и сейчас, конечно, предстоят потрясения. В этой критической точке будет покончено с кровавыми тоталитарными коммунистическими режимами. Мы должны будем от них освободиться, наладить жизнь. Общество потребления в конце критической точки перейдет постепенно в общество изобилия, в общество частичной автоматизации. Западные страны идут по пути индустриального материального прогресса, третий мир и страны сельскохозяйственной культуры находятся еще в очень тяжелом состоянии, и им надо будет оказать большую помощь. Если будет так, как я предполагаю, если люди доброй воли найдут решения и не дадут остановиться маятнику, взорваться миру, если они найдут силы, могущие покончить с коммунистическими режимами, и ум, чтобы начать новую осцилляцию, то в этой точке будет принято Общество Независимых — серьезная общественная система, которая и будет второй осцилляцией мира-маятника.

Я закончил «Общество Независимых», где указано, что является началом второй осцилляции, что является концом второй осцилляции. Постараюсь вам выслать социально-экономическую часть. Мы можем дать огромные богатства всему населению при двух условиях: с коммунистическими режимами будет покончено и найдутся все-таки люди доброй воли среди всех разрозненных народов, которые образуют единую цивилизацию мира-маятника. Так что это осуществимо. Гораздо хуже другое. Что делать потом? Как справиться со всем развалом и распадом?

Объективно я — антимаркс, то есть человек, который в конце двадцатого века дал на позитивном научном уровне то, что запорол Маркс в девятнадцатом веке. Моя политэкономия опровергает ошибочность политэкономии Карла Маркса в приложении к нашей действительности, его идеи социализма и коммунизма, которые приносят только несчастье и рабство. Вместо этих утопий и химер, при их осуществлении приводящих к кровавой действительности, предложена реальная программа. Можете ее критиковать, искать в ней недостатки, без которых, конечно, невозможно. Но это уже шаг вперед, и дальше развитие общества можно мыслить только как частичное его освобождение от недостатков. Каждая лучшая система должна обладать большим количеством достоинств и меньшим количеством недостатков. Но если все недостатки в ней исчезли, то это сказка, фантазия. Это противоречит первому закону развития. Общество не может существовать без недостатков, иначе начинается действительно утопия.

Далее. Небольшая, но вместе с тем очень конденсированная работа, представляющая собой критику основных постулатов марксизма*. План единый при рассмотрении постулатов о материи, пространстве и времени, сознании, душе, происхождении жизни, равно как политэкономии: сначала я даю на основании своих взглядов, своей философии позитивное объяснение материи, сознания, политэкономии; затем идет критика, верней, разгром представлений марксизма. Мой метод следующий: на место раскритикованной вещи обязательно дать позитивную вещь. В этом наша сила. Если ты можешь дать только критику, то сделал полдела.

В этой работе я доказываю, что философия Маркса — это сбор разных философских постулатов. На их место я предлагаю четкую христианскую философию, изложенную во «Вселенной глазами современного человека»**. Как вести себя людям, какими методами действовать? Методы Маркса нам известны. Я предлагаю принципы людей доброй воли, могу их отстоять и считаю, что дал настоящее позитивное решение.

* Постулаты марксизма и законы природы (см. т. 3).
** «Теория густот» (см. т. 2), сначала на французском языке — «Theorie des densites* (Sisteron, Ed. Presence, 1990) в переводе И. Паниной — и затем на русском языке в изд. «Мысль» была опубликована уже после смерти Д. Панина.

Почему мне удалось найти это решение? Ряд факторов должен был соединиться в одном человеке. И судьба его должна была быть очень тяжелой, и сам он должен был быть мыслителем определенного уровня. Мыслитель должен быть связан с наукой и ее любить. Я умею извлекать из науки основные стержни, основные положения, хотя со своей слабой памятью не выдержу экзамена ни по одной из ее отраслей. Я люблю инженерное дело и работал по крайней мере двадцать лет как инженер. Без инженерного мышления нельзя конструировать.

Надо было пройти мою жизнь, знать зло, его низины и пучины, так, как я их познал, попасть в переплет, и претерпеть, и пострадать самому, и быть всегда как-то с Богом, и верить в Бога, и думать о Боге. Много причин должно быть, много качеств, много вещей должно было соединиться, чтобы дать возможность появиться моим работам. Не так просто это. Поэтому меня не удивляет, что наши гении, которые могли дать позитивные решения, не знали многих вещей. Жизнь их иначе сложилась: они не перестрадали, не перемучились. Достоевский был инженером, но он не любил своего дела и ни одного дня не работал инженером.

Очень ценю у мыслящего человека реальную мысль, живую, а не маниловские мечтания. Я придерживаюсь такого правила: если ты берешься за какую-то проблему, то годами можешь думать над ней, возвращаться к ней, но разреши ее. Все мои работы выполнены методом последовательных приближений. Метод правильный. Тем более его следует применять, когда Вселенная — предмет твоего изучения и понимания. Естественно, что тогда ты занимаешься то генетикой, чтобы понять, каким образом могла быть совершена эволюция, то политэкономией, то богословскими вопросами. И возвращаешься, но уже на более высоком уровне понимания, к работе над первоначальной проблемой.

Поясню на примере «Вселенной глазами современного человека». Направление мысли при ее создании у меня было правильное. Я исходил из начальных элементов Вселенной, считал, что они уже были созданы Богом. Но с годами я пришел к выводу, что Бог творит из пустоты, что начальные элементы Вселенной есть пустота, которой Бог дал определенное количество энергии, и одни элементы закручены в положительную сторону, другие — в отрицательную сторону: вправо-влево. Одним словом, я здесь вплотную подошел к микромиру. Сейчас это вполне отвечает учению о микромире и явлениям в микромире, которые изучаются в физике. Поэтому я начинаю думать, что то, что я говорю о густоте, даже не является гипотезой. Это можно считать теорией, ибо она отвечает явлениям в трансфизическом мире и полностью — явлениям в макромире, поскольку в нее входит и «Механика на квантовом уровне». Между ними, как я считаю, явления микромира, которые всегда должны отвечать тем же законам. И теперь я вижу, что Теория густот должна войти в микромир как составная часть.

Еще пример. Вопрос революции в умах в СССР. Семь лет работы. Я начал о ней думать с конца шестьдесят восьмого года и пришел к окончательному решению совсем недавно. Созрел план, как провести революцию в умах в СССР. Если этот план начнет осуществляться, надо будет думать о деталях для его дальнейшего развития и учесть дельные замечания, если таковые будут. Но в целом план готов, его можно защищать, его можно предлагать.

Разрешен у меня вопрос о том, что называть революцией*. Этот вопрос имеет колоссальное значение. Сейчас марксизм на этом понятии играет. Он всюду устраивает революции, которые никакого отношения к революции не имеют.

Вопрос интеллигенции. Сколько тумана в самом этом слове, клубок противоречий. Я предлагаю начать с классификации и провести разделение на интеллигенцию и людей умственного труда**.

* См.: Что следует называть революцией (т. 1).
** Письмо Глебу Струве (т. 1).

Национальный вопрос. Это очень тяжелый вопрос. Придется все-таки русским потесниться, отдать земли, не имеем мы права за них держаться. Но если мы даем глобальное решение, предлагая Общество Независимых, то национальный вопрос решается совершенно безболезненно. Нет необходимости немцам свою империю устраивать, русским — свою. Разграничение исходит из численности населения, а существование общества зависит от способности хорошо им управлять и быть в нем свободным и независимым.

Я предложил именно Общество Независимых, потому что каждый человек должен быть независим. Если он независим, он уже свободен. А раз все независимы, значит, человек будет уважать другого человека. Иначе нельзя быть независимым: если ты независим, а другие зависимы, тогда это не Общество Независимых.

Кажется, мне удалось связать разные вопросы. Не нужно ничего придумывать каждый раз заново. Ты берешь свой арсенал, свою «Вселенную глазами современного человека» и из нее черпаешь, в сущности говоря, все... А то, что связано с квантами, с квантовой механикой, не обязательно всем знать. Это уже тонкости, без которых можно обойтись, да не каждый день я их и предлагаю.

Д. П.: О моих лекциях. Они удавались всегда, несмотря на мой паршивый французский язык. Потому что это не было только свидетельство. На каждый вопрос давался исчерпывающий ответ; Для этого нужна была концепция. Если у человека нет концепции, он расскажет факты, но не сможет дать ответы. Если вы прочтете блестящую лекцию и провалитесь на вопросах и ответах, вы человек конченый. За все пять лет не было ни одного вопроса, на который мы не могли бы с Иссой ответить. Социализму я противопоставлял Общество Независимых; эксплуатации, согласно политэкономии Карла Маркса, — мою новую политэкономию. Я имею право говорить, что марксизм ничего не стоит, что он разрушен. Моя Теория густот — это логическая, ясная, простая схема. Если мы хотим исправить мир, привести его в какой-то человеческий порядок, то прежде всего у нас должен быть в голове порядок, правильная картина мироздания. Надо, чтоб ты мог ответить на возникающие вопросы, мог разобраться, а не кидаться из одного плюрализма в другой.

Почти одиннадцать лет я посвятил вопросу опровержения атеизма. В отношении Швейцера* вопрос специальный. Меня интересовало, был он безбожник или нет. Для меня вопрос болезненный, если безбожником является человек высокой духовности, безусловно очень образованный и к тому же в двадцатом веке, когда уже произошли важные раскопки, найдены кумран-ские списки, апокрифические евангелия. Очень все подвинулось со времен Энгельса. Немножко мне было больно, что на его уровень такой светоч двадцатого века спускается... Но, может, я из советского источника это взял. С точки зрения Общества Независимых моя позиция совершенно ясна. Если безбожник согласен на наши кондиции, ради Бога.

* Альберт Швейцер (1875—1965) — теолог и философ.

Вот что хочу, Володя, добавить. Самый жестокий суд — это время, суд Истории. Возьмите какого-нибудь большого писателя. Из десятков томов, что он дал человечеству, настоящее умещается на одной странице, может, в одной главе, даже в одной строчке. Поразительная вещь. В каждой книге можно выудить основную строчку, две строчки, страничку, ради которой эта книга написана. Скажем, Платон. Мы знаем главным образом о его мире идей или его государстве. Теперь уже немного смешно, как оно устроено.

Аристократизм Платона, мудрецы управляют, рабовладельческий строй существует, и можно повеситься, если он плох. Но об основном у Платона только знатоки философии знают. Эта мерка относится и к Гегелю, и к Канту. Много пустопорожних западных писателей. Ни одной строчки в их книгах не выделишь; неизвестно, для чего они написаны.

В книге Пьера Шоню «Белая чума» я выделил бы строчку: «Рождаемость понижается, когда падает интерес к жизни». Он говорит, что индейцев было восемьдесят миллионов (я никогда этой цифры не знал, думал, что десятки тысяч) и что они вовсе не были уничтожены ковбоями, переселенцами. Они не хотели размножаться — вот причина катастрофического уменьшения их численности.

В. Ч.: Но они были вынуждены так поступить.

Д. П.: Совершенно верно, вынуждены. У них отбили охоту. Но это не значит, что их уничтожили, расстреляли. У индейцев было не так, как у нас в Советском Союзе, где не отбили охоту, а просто уничтожили людей.

В книге Жискара д'Эстена* для будущего никаких строчек нет. Но для себя я извлек строчки о его отношении к враждебным силам, о его трусости и барахтаньи по поверхности. Для меня это ценно.

Почему я дерзнул написать «Общество Независимых»? Потому что долгие годы работал над его фундаментом. Мою работу можно тоже свести к одной странице. Меньше даже. Из моей политэкономии важны два абзаца. Первый — о том, что прибавочный труд равен машинному труду; второй — о том, что прибавочный труд идет на образование прибыли, на социально-бытовые расходы работников, на содержание общества, на налогии, значит, на увеличение производства. Вот два фундаментальных положения. Остальное можно изложить и лучше. Но эти два положения представляют собой зарубки, вещи, на которых я могу все строить. Они показывают, что идет не эксплуатация человека, а эксплуатация природы, природных источников и, следовательно, мы можем иметь огромнейшие богатства. Сомнения в неизбежности социальных конфликтов рассеиваются созданием содружества, братства работников, и от их талантов зависит получение всех богатств.

* Валери Жискар д'Эстен — бывший президент Франции (1974—1981). Речь идет о его книге «Французская демократия» (Democratic francaise. Paris, Fayard, 1976).

Кроме этих двух строго научных положений, обоснованных и доказанных, в «Обществе Независимых» мною выдвинута гипотеза о трех глубинных законах*, которые управляют жизнью общества. Эта гипотеза представляет собой еще одну «строчку», которую следует выделить. Итак, три «строчки» в «Обществе Независимых» будут жить, и уничтожить их не удастся. Все остальное — производное.

* * *

Д. П.: Я думаю, что интересно было бы показать, что в жизни у меня были три яркие полосы. Можно назвать каждую единоборством. Первое единоборство было со смертью при невероятном стечении обстоятельств. Битву мне удалось выиграть**.

* См.: Держава Созидателей. Гл. 15 (т. 3).
** См. «Чудо на сороковой день». — В: Лубянка — Экибастуз (т. 1).

Второе единоборство уже не мое лично, а трех тысяч человек, которые провели классическую забастовку и голодовку в течение пяти суток в Экибастузе. В условиях лагеря это было, конечно, единоборство со всем режимом. Я не был руководителем событий, но одним из главных вдохновителей этих трех тысяч зеков. И уж если Сталин дал бы приказ, то в первую очередь расстреляли бы вдохновителей и руководителей забастовки.

В. Ч.: А вы не возражаете, если я сравню ваше изложение событий во время забастовки в лагере с их изложением в «Архипелаге» у Солженицына?

Д. П.: Плохо дал их Солженицын. Он доказал, что не историк, а исказитель.

В. Ч.: Дело в том, как он свою роль изобразил.

Д. П.: Тоже неверно изобразил. Вы правильно это подметили.

Мы говорили уже с вами об этом. Добавлю лишь, что он пишет: «Панин вечно молчал». Да Панин вечно говорил. За это его всегда и сажали. Кто ж тогда говорил, если не я? Конечно, на трибунах говорить нельзя было, но уж в кругу зеков! Я столько рисковал, столько говорил, что поучиться бы Солженицыну. Солженицын только задавал вопросы и слушал. Я стольких людей подготовил, почему и могу себя считать одним из вдохновителей этого восстания. Когда наш барак был оцеплен и там решался вопрос судьбы забастовки, благодаря моему выступлению произошел перелом. .Надо было в «Архипелаге» ему сказать правду, как он тогда сказал: «Митя, это лучший день твоей жизни. Твой голос звенел, как серебро». Во время нашего передвижения как штрафников месяца два по пересылкам мы дух мятежный создали. Сколько я бандеровцев обработал, которые с другим совсем духом пришли. Так что в корне неверно это про меня у Солженицына. Поскольку теперь мы с ним друг против друга, историк меняет все карты.

Третье единоборство сравнимо с единоборством со смертью. Это единоборство с западным миром... Надо показать западным людям убедительно и ясно плоды их просвещения. Пять столетий идет уничтожение религии на Западе. И надо сказать им: «Вот к чему вы пришли. Вот ваши нравы, ваш секс, ваша порнография, ваши хиппи, ваша продажность, слабость ваших государственных мужей, которые ведут себя как проститутки. Вы не смогли даже с террором справиться, не смогли договориться даже о том, чтобы не вести никаких разговоров с террористами. Только Израиль не ведет с ними переговоров».

Одним словом, материала хоть отбавляй. Не нужно ничего выдумывать, надо сгруппировать факты. Для картины распада западного мира все они на поверхности. Бери газеты и пиши о том, что делается в Америке, во Франции, в других западных странах.

Запад провалился из-за отсутствия философии, дающей правильное видение мира. Существование на Западе марксизма доказывает, что у западных людей нет ничего за душой. Плюрализм — это бегство от борьбы, от защиты своих убеждений. Есть истина. Я предлагаю новую философию. Следует уничтожать неверные идеи, которые противоречат такому мерилу истины, как универсальные законы природы.

Я думаю, что третье единоборство должно быть центральным в вашей книге.

Д. П.: Когда прочтете мою критику гуманизма, обратите там внимание на критику категорического императива Канта. Категорический императив как руководитель нашей нравственности существует только в хорошей жизни. В лагере — нашей лаборатории — было доказано, что категорический императив в трудных условиях ничего не стоил; он исчезал.

В. Ч.: Человек проверяется в худших для него обстоятельствах.

Д. П.: Именно. Но Кант не мог это проверить. У него была слишком спокойная и благополучная жизнь.

В. Ч.: А что такое тогда совесть, которая именно в худшие минуты начинает говорить?

Д. П.: Не путайте совесть с категорическим императивом. Это разные вещи. Категорический императив можно и нужно сопоставить с требованиями морали, с требованиями христианских заповедей. Категорический императив — это моя мораль внутри меня. Но лаборатория этих ужасных лет в сталинских лагерях доказала, что те, у кого была христианская мораль — и не только христианская, но магометанская, иудейская, мораль от Бога, вечная мораль, — те держались. Но полный провал и совершеннейшая трагедия ожидали людей, которые вслед за Кантом считали, что мораль в моей душе и она должна мне указать, как я должен действовать. Именно эти люди действовали под давлением ума. Но ум не должен участвовать в создании морали; в тяжелых условиях он — проститутка. Лютер правильно назвал его блудливой кошкой. И мораль на уме можно строить только в условиях хорошей жизни, когда все налажено.

В. Ч.: В чем же Кант ошибся?

Д. П.: В том, что категорический императив не существует в сверхтяжелых условиях. Он исчезает начисто. Он заменяется блудливыми предложениями ума, сделками с совестью, устройством своего благополучия.

В. Ч.: Но вот вы и вам подобные сохранились же.

Д. П.: Мы были христиане. Вы меня не поняли. Категорический императив, как я уже сказал, заменяет требования морали, требования христианских заповедей и заповедей других вероучений. Категорический императив Канта есть заменитель вечной морали. Те люди, у которых была вечная мораль, держались в этих страшных условиях, потому что там им не нужен был ум.

В этих людях были зарублены заповеди. Если ты верующий, ты не смеешь действовать иначе. Твой ум при этом был спокоен, он не блудил, не перескакивал на другое, и ты выдерживал. Не так было с людьми, которые по кантианской модели существовали.

В. Ч.: Но советские критики на Канта обрушиваются именно за то, что он был классическим идеалистом.

Д. П.: Повторяю. Наши милые сталинские лагеря доказали, что там ум человека, его высокая душа ему изменяли. Я говорю о безбожниках, которые отнюдь не были мерзавцами, а в хорошем общежитии могли бы слыть даже образцом хорошего поведения. Эти люди не были заведомыми преступниками. Но в них, по несчастью, по их советскому воспитанию, с детства не была заложена вечная мораль. Они о ней не знали, а если знали, то по книгам. Это не то. Так что они были как раз кантианской моделью. Если эта модель была бы хороша, то именно в этих условиях человек должен был бы создать свою мораль и как-то ее укрепить. Эти люди до страшных испытаний, когда мы были еще в тюрьме и питание было сносным, были вполне нормальными. Мы с ними общались, они не были ни стукачами, ни ворами. Но когда они попали затем в мясорубку и подыхали от голода, кантианский императив у них лопнул.

В. Ч.: Может, не потому, что кантианский, а потому, что они были безбожники?

Д. П.: Конечно, и это. Если Кант имел в виду вечное, Бога, который нужен для его императива, то надо было говорить открыто: «Я — христианин. Христианские идеи, которые у меня были заложены с детства, во мне остались, трансформировались, превратились в категорический императив». Назови вещи своими именами. Несчастье Канта, Гегеля, что они боялись слова «Бог». Они мистифицировали, не называли вещи своими именами, потому что были под террором французских энциклопедистов. Это мой большой упрек им. Если ты мыслитель, не бойся. Ты рубишь свои изыскания, рубишь свою систему, потому что хочешь быть видным профессором. Я не уважаю таких людей.

Оказалось, что хорошие безбожники, которых вполне можно было бы причислить именно к кантианцам, образованные люди, которые в наших спорах говорили: «Зачем нам Бог, у нас понятие совести, общественное явление, у нас это в голове сконцентрировано», потерпели фиаско. Пели они очень хорошо. Но когда надо было это пение претворить в жизнь, получилась страшная вещь, даже не трагедия, а грязь. Творчество всегда разбито на этапы, и каждому из них следует дать оценку. Оценки уточняются, улучшаются. Одновременно прослеживается путь развития человека. Мой поиск в научных и философских работах был многолетним. Ты возвращаешься к одной и той же мысли, со всех сторон ее оцениваешь. Ты чувствуешь, что твой уровень повысился, что ты открыл новый закон или научился применять известный закон. И обогащенный в области последних вершков, в ходе последовательных приближений, ты получаешь что-то написанное с предельной (для тебя, конечно) ясностью, предельной краткостью. Получается то, что можно выдать на-гора.

Ошибка в терминологии, применение неудачного слова имеют свои корни, свои причины. Так было у меня с термином «настоящий коммунизм» во французском издании «Осциллирующего мира». Термин показывал, от чего ты отталкивался, из чего ты исходил, с какой силой ты хочешь бороться, и он имел свой raison d'etre*. Это был вопрос тактики: как лучше врага ударить и как привлечь к себе союзников. Во французском издании я объяснял, почему ввел этот термин. Потом я его изъял. Он мне больше не был нужен. Для Запада он режет ухо, не идет. Этот пример показывает, что могут быть поверхностные, терминологические ошибки и в самом многолетнем исследовании. Не надо до последнего слова отстаивать свое решение; надо уметь отбрасывать вещи, которые тебе не удались. Иногда большое значение имеют советы друзей. За свои решения как инженер, как мыслитель ты должен отвечать головой. А в выборе термина можно прислушаться и к мнению других людей.

* Разумное основание (франц.).

Все инженерное дело построено на разделении труда. Инженер делает проект, он должен знать, как изготавливать, его право вмешаться, если нужно, в процесс изготовления, но изготавливают совсем другие люди. Лингвисты, литературоведы и другие специалисты в своей области всегда могут очень ценный вклад сделать. Твоя мысль при этом заиграет, изложение станет более доходчивым. Я придаю очень большое значение советам и критике и отношусь к ним самым доброжелательным образом. Нельзя от одного человека требовать, чтоб он в каждой области мог заменить других. На весь мир единственный человек, по-моему, в котором все совмещалось, был Леонардо да Винчи.

На складе лежат все детали, скажем, пулемета. Имеется общий план, как собрать этот пулемет. План не вполне до конца разработан, но если этим заняться, то с помощью самих деталей и общих указаний собрать пулемет можно. Но чего-то тебе не хватает, чтобы правильно заняться сборкой. Самое простое сказать, что у тебя руки до нее не дошли. Но на это тоже я не могу ссылаться. К примеру, «Общество Независимых». Третья часть, как реализовать Общество Независимых, была написана слабо, потому что не хватало какого-то самого главного элемента. Я считал там, что надо помогать армии, государству. Все это бессодержательно. Не было в этом какого-то живого ядра. И тут я обращаюсь к теории толчков. Без толчков, и очень часто внешних толчков, не идет сборка. Чего-то тебе не хватает, а вот толчок как раз указывает, что в этом направлении надо начать сборку, что вот так у тебя пойдет дело. И действительно, подтолкнуло решение этого вопроса избрание Миттерана президентом. Новую страничку перелистали: началась французская, европейская и всемирная трагедия. На сто семьдесят второй кассете я говорил о молодых и старых народах. Этого кусочка мне не хватало, а он как раз относится к сегодняшней ситуации. Речь шла о том, что для того, чтобы вырвать победу, надо идти на жертвы, на пролитие собственной крови, защищать свои убеждения, идти в толщу народа, завоевать людей. Писание книжечек хорошо, когда их читают. А если их не читают, то расчет только на милость судьбы, которую она нам не очень-то дарит. Все элементы были давно открыты: необходимо благородство, предательство губит, за предательство приходится расплачиваться. Все верно. Давным-давно было сказано и понято, что надо развивать свое благородство путем пролития крови, путем настоящих и решительных жертв. Но не было единой концепции, как это сделать.

Только сейчас я до этого дошел в связи с Обществом Независимых, стремлением победить кромешное зло. В микробратства проникают идеи о необходимости развивать благородство духа, и люди идут на всякие совещания нечестивых, громят их, пишут листовки, устраивают свои манифестации и постепенно завоевывают их души. Вот так. Нового ничего не скажешь, а вместе с тем какой-то толчок получился. Я понял, как надо написать книгу именно под этим углом зрения.

Чему можно уподобить положение Панина, который всю жизнь трудился? Давайте возьмем такую модель. Гора, тяжелая гора, твердая. Панину нужно пробить туннель в этой горе. У него нет никаких приготовленных средств. Ему нужно и средства приготовить, и найти правильное направление в этой горе, чтобы никуда не заползти внутрь земли. Одним словом, он работает всю жизнь, чтоб проложить этот туннель. Наконец он его проложил. Свет уже брезжит. Во весь рост выйти еще нельзя. Туннель пробит, но к самому его началу надо еще немножко проползти. Конечно, Панин засыпан пылью, он в грязи, выпачкан весь. Но было бы с его стороны великой ошибкой, если в конце этого пути он начал бы говорить: «Мне пора белую рубашку надеть, хватит копаться. Ко мне люди плохо относятся. Давайте изменим ко мне отношение». Непростительно с моей стороны было бы, если я хоть как-то на это пошел бы. Надо выйти из туннеля в виде землекопа, прокладчика. Надо сделать свои работы и положить их на стол, хотя бы на русском языке. Счеты сводить сейчас преждевременно.

Можно сказать, закончил мою философскую систему «Теорию густот». Но кому ее можно дать прочесть? Есть ли в эмиграции человек, который мог бы ее оценить? В лучшем случае опять появится статеечка Пирожковой, как та, что была о моей «Вселенной»: «Да, вроде ничего он это сделал». Но к кому обратиться для глубокого анализа моей работы? Может, к Левицкому, который занимается российской историей и философией? Пока эти двое. Может, еще кто-то третий. Но если на всю эмиграцию российскую, на шестьсот тысяч человек, а теперь уже больше, есть всего три человека, которые могут дать суждение, то это жалкое зрелище. Скорей всего, моя философия будет встречена в штыки русской печатью, возможно, будут неискренние отзывы — опять похоронное дело. Надо будет, как раньше я делал со своим работами, переводить ее на иностранные языки; тоже дело тяжелое. Одним словом, при моей жизни не видать ей хорошей оценки.

Я приехал в Свободный мир, и мне приходится завоевывать свою свободу. Я вижу, что если бы начал поддакивать, то, может быть, мое положение было бы более легким, но я не был бы свободным. Я свою свободу проявляю в том, что отстаиваю свои убеждения. Это главная свобода для человека мысли.
Поэтому свою свободу, свою независимость я отстаиваю наперекор обществу, наперекор силам, которые ее душат. «Тот свободен, кто каждый день идет на бой за свободу». Эта гётевская фраза — мудрая фраза. Это не пустые слова. Я это очень хорошо понимаю, на себе проверил.

Из истории древних народов мы знаем, что наука была в храмах, ею занимались жрецы, для общества она была закрыта. В какой-то мере мой путь повторяет эту схему. С сорок восьмого по семьдесят восьмой год я занимался вопросом приложения законов развития, их справедливости и универсальности. Собрал более тысячи примеров. Объем этой работы страниц пятьсот. Работа ценная. Поскольку я собирался уехать на Запад, я передавал фотопленки моих рукописей с западными людьми доброй воли. Увы, я не мог перефотографировать эту объемистую работу. Пришлось уничтожить рукопись, и я свел ее к нескольким правилам на нескольких страничках, выбрал несколько характерных примеров, которые могут показать способы приложения, применимости законов развития и ответить на большинство вопросов.

На основе своей Теории густот я проверил основные положения Гегеля, прежде всего его подход к диалектике, эволюции и истории. Гегель хотел доказать действенность и необходимость развития борьбы в противоположных вещах. Но он сделал это неумело, ввел излишние и неправильные положения, вроде борьбы бытия и небытия, которая для него является основой диалектики, изменения, движения. Накопленные им данные подверглись неправильной обработке и неправильной интерпретации. Такой материал, конечно, надо было не спешить публиковать. Это была его внутренняя лаборатория, далекая от правильных решений. Публикация принесла неисчислимые бедствия, потому что Маркс перевернул гегелевские положения, заменил его абсолютный дух материей и эту в корне неверную схему положил в основу своей доктрины, получившей название марксизма, принесшего человечеству страшнейшие мучения. Ответственность за Маркса целиком лежит на Гегеле. Маркс — его детище. Гегель вложил в его голову свои совершенно неправильные установки. Прослеживая Гегеля, видишь, как его положения ясно определили взгляды Маркса. Если взгляды Гегеля были бы справедливы, то не было бы Маркса... {Обрыв записи.)

Убить идею нельзя, но, конечно, можно сделать все, чтобы ее исказить, замолчать. Напечатанные законы Менделя сорок лет пролежали в библиотеках, и на них внимания не обратили. Почему? Потому что их автор был монах. Разве монах может что-нибудь хорошее сделать? И замолчали Менделя начисто в этом передовом веке; дали возможность сорок лет проповедовать позорный дарвинизм, хотя Мендель полностью опрокидывал схему Дарвина. Заплатили за это распространением массового безбожия. За все приходится платить.