«Зияющие высоты» Зиновьева

— Новое общество. Злоба, взаимное насилие, стремление ослабить социальную позицию другого индивида путем двуличности, доноса, клеветы, подсиживания, предательства. Человек не должен отклоняться от нормы. Он ни в коем случае не должен выделяться.

В сталинском режиме это было особенно заметно и зависело от террора, от того, кто его возглавлял. Но Зиновьев о терроре не говорит, а вежливо улыбается.

— Свести успехи коллег до минимума, ставить им палки в колеса. Каждый человек должен выделять в социальную среду определенное количество зла, которое в нем заложено. Таков закон.

Это справедливо для безбожного общества, где имеют место искусственная дрессировка и обстановка, создающая тип какой-то нелюди. Это правило искусственно выведенной нелюди. Русский народ не был таким. Таким его сделали за шестьдесят лет этого режима.

— Хамство чиновников, произвол милиции, грубость продавцов, открытое взяточничество — это норма, а вовсе не какие-то отклонения.

Мы считаем это отклонениями, потому что меряем систему с точки зрения вечных истин, всего того багажа, который мы получили во время учения из книг в основном девятнадцатого века. А новое общество надо мерять тоже новыми рамками.

— Удивительно, что в этой среде удается что-то сделать. Впечатление, что в данном случае Шизофреник* прав.

— Шизофреник говорит, что человек, собственно говоря, неплох, но он плох потому, что находится в определенной ячейке социального механизма, куда ему удалось забраться.

* Один из персонажей «Зияющих высот».

С этим согласиться не могу. Дело не в том, на каком он этаже сидит. К сожалению, среди колхозников и совхозников распространено тоже такое толкование: если сосед чуть получше живет, то как-то надо его свести до своего уровня. Но это незаконно. Это только для советской системы. В этой системе, где уничтожены лучшие люди, где тон задает всякая сволочь, пьяницы, негодяи, где царит безбожие, где всякое слово добра высмеивается, затоптано в грязь, невольно расцветают пышным цветом жестокие нравы. В человеке есть гадостные свойства, но при религии, хорошем обществе, хороших примерах, здоровом общественном мнении эти свойства оседают на дне души и не выходят наружу. Сам человек подавляет их в себе. Но эта система такова, что душа человека открыта для всей гадости. Соответственно в его душе действительно генерирует зло без всяких препятствий. Советское подрежимное общество приветствует это явление, потому что оно построено на зле. Ему нужны палачи, негодяи, доносчики, стукачи. Без этого оно не может существовать.

Почему это общество так борется с религией? Потому что религия для него смерть. Религия прекращает генерацию всей этой мерзости, и построенное на ней общество может просто завянуть. Некому будет его поддерживать. Шизофреник говорит, что мерзость — качество не каких-то структур, а общества, которое пошло бессознательно по пути зла, ненависти, генерации диаволизма.

Перечел первые сто страниц «Зияющих высот». Остальные четыреста шестьдесят служат добавлением к тому, что я только что сказал.

— Главка «Руководители» (с. 104). Карьерист представляет свои личные интересы как интересы руководимой им группы. Карьера чаще строится на воображаемых, кажущихся, а не действительно достижимых целях. Поэтому и процветают очковтирательство, дезинформация.

Кто знает режим, знает, что это именно так. Раз режим построен на лжи, на правде только тюрьму себе заработаешь. Поэтому существует третья мораль, и процветает она не только среди колхозников и рабочих, но и в самых высоких кругах. Любой советский чиновник пропадет, если будет говорить правду и руководствоваться христианской моралью. Потому чиновники — это первые вруны, первые исказители правды и действительности. Рабочие у них только учатся. «Мораль рабов»* простительна для угнетенных. Класс угнетателей тоже разделен перегородками, и тот, кто сидит повыше, использует эту мораль с пользой для себя. Остальным тоже приходится прибегать скорей к морали рабов, чем к христианской морали.

* См. о трех моралях в томе 1 («Как провести революцию в умах в СССР» и «Лубянка — Экибастуз») и далее в этом томе («Солженицын и действительность»).

— На странице 111 его книги характерный призыв: «Все устаревшее и отжившее надо душить в зародыше. Малое должно вытеснять старое».

Чем это отличается от знаменитого места в четвертой главе «Краткого курса»*? Только тем, что у Зиновьева несколько шаржировано. Краски, конечно, не надо сгущать, достаточно того, что есть.

* Имеется в виду «Краткий курс истории ВКП(б)», вышедший в свет в 1938 году и ставший учебником для школ и вузов.

— Не ко времени, не к месту у Зиновьева какие-то постоянные субботники, работающие в сортире люди, которых на гауптвахту сажают. В пору военного коммунизма действительно издевались над бывшими, как их тогда называли. Богатые, интеллигенты должны были целый день работать на морозе, колоть лед, убирать снег. Буржуазию к ногтю! Но Зиновьев описывает сливки партийной интеллигенции, то есть той интеллигенции, которая ближе всего к пирогу. А все эти социологи, сотрудники, шизофреники меньше всего могли попасть на какой-то субботник. Это ерунда. Разве доктора и кандидаты наук были когда-нибудь на субботнике? Да никогда. Я по своему институту это знаю. Всегда присылали какую-то разверстку: столько-то человек на субботник. Вот и шли на него всякие лаборанты, чертежники, младшие научные сотрудники. А у Зиновьева вся знать сидит целыми днями в сортирах. Где-нибудь в Америке человек прочтет и подумает: «Как же, действительно, мучают людей». Неверно это. То, что надо сказать, прятать нельзя, но не надо придумывать того, чего нет.

— Возвращаюсь на страницу 111. «Подлинная наука [...] подчиняется [...] диалектической логике, которая по широте, глубине, степени, всесторонности [...] превосходит формальную [...]. Диалектическая логика учит нас тому, что все понятия и вещи вертлявы, изворотливы, скользки, перевоплощаются друг в друга и во все что угодно, а вместо кухонного принципа «либо да, либо нет» в ней господствует принцип «и да, и нет, а если угодно, то ни то ни другое».

По тому, как ядовито написан этот кусок, можно предположить, что в зиновьевском кругу преподавателей диалектической логики поняли, что она — мыльный пузырь. Потому что в действительности никакой диалектической логики нет. Есть простая логика Джона Булля*: да есть да, нет есть нет. На ней построены все кибернетические машины, а диалектическая логика, кроме как врунами и людьми, которые хотят оправдать свои преступления, не употребляется. И ни один мыслящий человек эту логику не применяет. Положение о том, что «да есть нет, нет есть да», — результат грубейшей ошибки Гегеля, где он говорил, что бытие есть небытие, небытие есть бытие, что это становление. В действительности есть бытие, ни в какое небытие оно не переходит. Все это я рассмотрел в «Теории густот».

* Персонаж Арбатнота из его сатирических памфлетов «История Джона Булля». Персонификация английского народа в его традиционном костюме.

Со страницы 136 начинаются «Крысы». Очень ловко задуманная глава, но, к сожалению, она быстро сошла на нет. Сталинская эпоха в виде крыс. Зиновьев метко попал в цель. Следовало развить эту главу и сделать ее центральным местом. Но аналогии Зиновьева недостаточно убедительны. Почему-то объяснить он их не берется, а все время говорит, что это необъяснимо. Видимо, это ему не по плечу.

Очень хорошо дан дневник натурщицы (с. 150). Побольше бы таких местечек. Это выхвачено из жизни.
— «Вопрос о крысах-лидерах есть один из центральных для крысологии» (с. 155).

В таком духе и продолжить бы.

— Испортился лифт и обрек «ожиревших и одуревших от старости и безделья сотрудников» на необходимость подыматься по лестнице (с. 154).

Великолепно!

— «Мир сам по себе сер и прост. Сложность мира есть лишь нагромождение и путаница из простого» (с. 157).

Зиновьев занялся вопросами пространства и времени и высказал довольно верное мнение. Однако смысл он несколько исказил. Мир исключительно, изумительно, гениально прост в своих элементах. Только из простых, надежных элементов можно построить такие сложнейшие организмы, как клетка, хромосома, жизнь. Если в своих основах жизнь имела бы сложные элементы, это не дало бы возможности провести развитие, получить действительно высокие формы. Именно для достижения высоких уровней развития надо, чтобы сами основные кирпичики были очень простыми. И соотношение между ними, и их взаимные связи тоже должны быть очень простыми. Огромная область высшей математики лишь путь, переход к пониманию, к более простым вещам. Потому что все основные уравнения — уравнение Планка, уравнение Эйнштейна, уравнение Ньютона — страшно простые. Когда мы достигли такой простоты, мы достигли понимания первооснов.

— Зиновьев говорит, что пространство и время — трюки языка, а основное — это логика. Нельзя переступить логику; открытия науки нас могут потрясать, но они лежат в ее русле. А если мы что-то против логики сделаем, то мы тем самым повредим какому-то научному течению или каким-то выборам и так далее.

Конечно, против логики нечего бунтовать. Открытия могут быть интуитивными, но голова у нас работает логично, иначе не было бы разработок.

— Зиновьев стремится объяснить поведение пространства и времени в микромире и в теории относительности какими-то неясностями языка, тем, что мы не вполне хорошо выражаем свои мысли в этой области.

Дело не в этом. Нужно уметь понять, что такое пространство, что такое время. Когда я нашел определение этих величин, все стало гораздо проще для меня в картине мироздания. Так что дело не в трюках языка. Языком мы с горем пополам, но все-таки умеем владеть. Когда в ходе большого числа раздумий и приближений мы находим формулировку, то эта формулировка не обязательно будет внутренне логично и правильно отражать наши достижения. Эта главка не дотягивает до научного уровня. С другой стороны, ее можно считать философской. Если книгу Зиновьева рассматривать не только как сатиричную, но и как философскую, то возражений не имею. Человек имеет право высказывать свои суждения в сложных, путаных вопросах тем языком, какой ему Бог на душу положит.

— Зиновьев постоянно возвращается к одной и той же теме: он доказывает, что идеология — не наука, что у нее какой-то особый язык (с. 164).

Конечно, верно. Это из его области, и здесь он попадает в цель. Чушь, что «предложения идеологии нельзя опровергнуть и подтвердить, ибо они бессмысленны». Для красного словца это сказано. Для меня марксистскую идеологию было гораздо труднее опровергнуть, чем те или иные положения Канта или Гегеля. Не забудьте, что над марксизмом тысячи и тысячи людей думали за хорошие деньги. Марксизм для меня — это не только книги Маркса и Энгельса. В их случае перья полетят. Но надо было заняться тем, чем они действовали и пользовались. И здесь совсем не.так просто разделаться с марксизмом. Мне это удалось на основании густотизма, как я раньше называл свою Теорию густот. Удалось доказать, что марксизм не является наукой, что все его положения противоречат науке, что они отсталы и смешны. Поэтому марксизм следует представить в форме шуток и анекдотов. Судя по книге Зиновьева, в кругах самих марксистов уже довольно широко применяется такой метод. А Клеветник* тень на плетень наводит, защищая марксизм.

* Персонаж «Зияющих высот».

— Официальная идеология, стремясь казаться научной, разрушает веру в свой собственный разум (с. 168).

Это справедливо. С идеологией не поспоришь. Можно в кругу своих друзей ее высмеять. Но ведь приходится часами ее слушать, а потом сдавать экзамены. И осколки этой лженауки, этих ложных взглядов, как заноза, остаются в тебе. Человек, который прошел через марксизм, обязательно несет в себе его родимые пятна. Когда человек занимается наукой, его умственные способности только оттачиваются, а идеология превращает человека в урода и глупца.

— Зиновьев любит играть на опровержениях. Например: «Мелкие успехи никогда не ведут к крупной победе. Крупная победа складывается только из поражений» (с. 168).

Не опровергает ли он такими замечаниями разум, не наносит ли ему ущерб? Ведь эту сентенцию произносит Болтун, умнейший представитель его книги. Хлесткая фраза может запомниться при беглом чтении и произведет такую же работу, как идеология. Надо быть ответственным за свои слова и ради секундного успеха не заполнять книгу вздором.

— Главка о Лысенко (с. 172) занимает только полстранички из пятисот страниц книги.

И не поймешь, Лысенко это или нет. В общем-то, Лысенко, но для посвященных. А неплохо показать бы как следует эту страницу истории естествознания. Как Жорес Медведев в свое время сделал. Изобразить бы Лысенко на фоне крыс или другим образом, что оживило бы картину.

— Мы люди «без прошлого. Без будущего. Мы и есть чистое мелькание». Где выход? В религии. Но далее: «В условиях современного образования это пустое дело, сказал Ученый». Посетитель робко замечает, что «религия есть еще человеческая общность». «Старушечья общность», ему отвечают.

Вот почти все, что говорится о религии. Религия сведена до уровня старушечьих, бабушкиных сказок. Большая слабость книги Зиновьева, что он ограничился несколькими строчками о религии. В самом основном и центральном вопросе у этого господаря — философа, умника, логика — пустое место.

— Как крысы устраивают выборы, как были растерзаны те из них, которые не подняли свой хвост (с. 178).
Насчет крыс очень здорово Зиновьев прошелся. Разумность массовых уничтожений не подлежит сомнению. Можно бы центральное место книги сделать из этой главы.

— «Идеология имеет конкурента, с которым не так-то просто справиться, — логику» (с. 180).
Как раз наоборот, логика должна с ней справиться или уже давно с ней справилась. Какое-то все время недопонимание у Зиновьева силы науки, силы логики и слабости этой паршивой идеологии. Или это нарочно он делает?

Хорошо даны соображения, по которым какой-то карьерист или просто маленький человечек проголосовал «за», когда надо было голосовать «против». Мазила* сказал, что он с помощью какого-то особенного прибора наблюдал при этом образование раковой опухоли у близкого ему существа (с. 182).

— В книге Правдеца* приводятся примеры, когда активность даже нескольких человек давала эффект (с. 183). Болтун*, конечно, это опровергает: «Что ты предложишь мышам для того, чтобы стать слонами?»

Я предложил бы революцию в умах.

* Персонажи «Знающих высот».

Вторая сторона магнитофонной ленты кончается. Подведу итог. Книга написана на платоновско-зиновьевском языке нашего века. Не отрицаю ума автора, его наблюдательности и умения сделать меткий вывод. Его ли мысли, или он у кого-то их услышал — мне это совершенно неинтересно. Важно, что он их
услышал и в меткой форме их изложил. Отдаю ему должное. Меткие замечания следовало бы даже для себя выписать.

Отдельные разоблачительные главы очень удались Зиновьеву в .области, которую он хорошо знает: выборы академика, как задавили ученого и разрушили его школу. Здесь он как рыба в воде, и его повествование не вызывает никакого раздражения. Вообще у Зиновьева философический склад ума: где-то он делает обобщения, не боится касаться сложных вопросов. Конечно, далеко это от того, чтобы сказать о нем, что он в какой-то мере философ. Системы никакой не чувствуется, обычные замечания критического порядка. Но он еще молодой, годам к шестидесяти, может, будет и философом.

Как писатель он круглый нуль. Композиция рыхлая, неудачная. Ни личности, ни места, ни действия. Ходульные схемы говорунов под зашифрованными названиями. Как они встречаются? Почему они все время разговаривают? Форма трактата, каким являются «Зияющие высоты», этого не объясняет.

Как сатирик Зиновьев тоже равен нулю. Претензии у него большие, и они еще более испортили книгу. Грязь и неприличные места, сальности, назойливость какая-то тоже портят его книгу. Я всегда считал, что материал советской власти для гениального Свифта. А Зиновьев со своей находкой крысария ничего не сумел сделать. Для того чтобы сделать обобщения, надо понять не только группку людей, к которым ты сам принадлежишь, но и отношение народа к этому режиму. Для этого надо быть философом и сатириком. Зиновьев этого не понял, и поэтому крысарий у него не получился. А на материале крысария и если правильно учесть отношение народа к режиму, могла получиться совершенно блестящая вещь. Можно было бы описать крысарий в ленинское, сталинское, хрущевское, брежневское время. Крыс можно было бы заставить говорить человеческими голосами на платоновско-зиновьевском языке. Придумывать все время не надо было бы, но нужно для такой книги знание действительной жизни, истории.

Надо не забывать, что Зиновьев — знаток партийной марксистской интеллигенции, очень близкой к правящей группе, самой привилегированной из всей интеллигенции, той, что на лучшем счету, с командировками, учеными степенями, с огромной зарплатой". Так что он описывает только этот круг. О народе он почти ничего не пишет и передает точку зрения этогокруга: народ вполне доволен, что власть народная. Не зная этой народной власти, не желая ее знать и закрывая глаза на все события, он не отвечает на ряд вопросов, как, например, почему крестьяне, рабочие, инженеры так относятся к своей работе, почему все так из рук вон плохо. В его элитных кругах говорят: «Мы работаем плохо, и уровень жизни понижается». Почему? Когда человек доволен своей властью и условиями своего существования, он делает работу хорошо. А когда у всего народа обрублены крылья, перебит спинной хребет, говорить, что власть — это народная лада, что она ему нравится, — чудовищное недомыслие и клевета. Но благодаря этой клевете его книжки были препровождены, вероятно даже КГБ, за границу, молниеносно напечатаны, переведены на многие языки. Почерк КГБ совершенно ясный. Может, он договор с ним, как с чертом, не подписывал, но КГБ сумел его поймать. Там взяли его рукопись, увидали его отношение к народу, поняли, что он Правдец номер два, Солженицын номер два, и решили его выпустить. «Тут нам с ним возиться нечего, книжка уже попала за границу, выпускаем его». Наверное, так и было сделано.

*Для советских людей того времени.

Самый страшный и главный порок книги в том, что он приписывает народу лояльность к этой власти. Преступная позиция.

Я разобрал уже сто девяносто страниц. Дальнейшее чтение книги только увеличило бы количество примеров, но на выводы повлиять не может. Преступность этой книги я еще рассматриваю с точки зрения отношения ее автора к религии. Был великий народ, христианский народ. Шестьдесят лет низводят христианство, сделали все что можно для этого, верующих осталось миллионов шестьдесят. Но это выпадает из поля зрения Зиновьева. О верующих почти ни слова. И ровно два слова о каком-нибудь крестьянине или рабочем.

— «В вашем кружке, — говорит Журналист, — я ни разу не слышал разговоров о судьбе ибанского народа [...] Неужели это вас не волнует? Ибанский народ, говорит Болтун, не нуждается в нашей заботе о нем. Его вполне устраивает забота о нем его любимого начальства [...] Ибанский народ достаточно образован, начитан и вполне отдает себе отчет в своем положении. Он знает, чего хочет. И в общем имеет именно то, что хочет. Деятельность начальства отвечает его интересам. Во всяком случае, ни о каких принципиальных конфликтах народа и руководства у нас и речи быть не может [...] Начальство народ не зажимает. А потому, что начальство народно, а народ начальственен. Народ несет полную ответственность за деятельность своего руководства. Он соучастник всех его добрых и злых дел... О народе у нас есть кому заботиться» (с. 280).

Где ж глаза Зиновьева? А почему все эти вооруженные восстания, гражданская война, коллективизация? Сколько было сопротивления, сколько крови пролито, сколько народа уничтожено. Почему восемьдесят миллионов людей уничтожено? Это цена за что-то или нет? Почему народ не хочет работать и не работает и довел уже страну до экономического краха? Ведь только Запад ее спасает. Почему подсоветский народ должен быть доволен, когда ему верить в Бога не позволяют, жить свободно не позволяют? Крестьянин привязан к земле, рабочий — к своему городишку. Жилищные условия черт знает какие, в последнее время только начали выправляться. Что ж люди — свиньи, что ли? Сказать то, что сказал Зиновьев, значит сказать, что русские люди — рабы, негодяи, которые вполне удовлетворены жизнью. Зиновьев забыл, что шестьдесят лет народ находится в условиях невиданного террора, что создана такая организация, как КГБ, которой никогда в жизни не было на свете. Эта организация обхватила полностью народ своими щупальцами. А народ все-таки сопротивляется, в микробратствах идет борьба.

Василий Васильевич Орехов прав, что «Зияющие высоты» не для читателя; так писать нельзя. Я заставил себя прочесть эту книгу и одолел даже еще одну книгу Зиновьева, сделал выписки, разобрал целый ряд его ошибочных положений, в общем, наговорил шесть часовых кассет. Зиновьев, на мой взгляд, явление, и от него нельзя отмахиваться.

На Запад приехал Правдец и начал проповедовать опять в струе Солженицына: революции никакой не нужно. Но Зиновьев вреднее Солженицына. Он прямо говорит: народ доволен, он сам создал этот режим, в основном пятая часть народа довольна начальничками. В общем, он такие вещи говорит, что курам на смех. Но на эту удочку могут попасться и, наверное, попадаются. На весь мир проповедует он с профессорским видом эти мысли, и вполне понятно, почему его выпустили. Но разве эмиграция восстала против этого? Да ничего подобного. «Русская мысль» дала ему возможность высказаться в интервью, которое я, правда, не читал: у меня, к сожалению, пропал этот номер. Наверное, Зиновьев там говорил в том же духе. На его интервью в «Экспрессе» было слабенькое возраженьице Тернов-ского — собственно, и все. За всю эмигрантскую печать отвечать не могу, но не думаю, что кто-то еще выступил против. Перед лицом Запада эмиграция проглотила пилюлю, преподнесенную Зиновьевым. Значит, все, что говорю я и ряд других приехавших, неверно. Приехало светило, профессор логики, и он нам объяснил, что все в порядке при этом строе, имеются какие-то недостачи для ученых и, может, им не нравится, а народу хорошо. Господи, это же малина для Брежнева и для Андропова! Ну, КГБ он поругал немножко. Чепуха. Про КГБ уже столько книг написано, что это не имеет никакого значения.

В сложных книгах Зиновьева могли, конечно, на Западе не разобраться. Но если люди занимаются политикой, считают себя эмигрантами, издают журналы, то для них должно быть ясно, что Зиновьев сказал про наш народ. Он ведь совершенно не скрывает свое мнение, не протаскивает какие-то завуалированные фразы, говорит прямо: народ доволен. Значит, у людей опаска, если они Зиновьеву не возражают: как бы не сочли меня махровым реакционером. Люди запуганы. Интеллектуальный террор на них действует. Какая же это свобода?

Один пример еще хочу привести. В «Посеве» за август месяц дана длинная биография Зиновьева. Если бы «Посев» и НТС представляли бы из себя какую-то умственную силу, то должны были бы, я сказал бы, даже обязаны были бы исследовать «Зияющие высоты» Зиновьева и обнаружить в этой книге черным по белому напечатанные мысли против революции, против свержения режима, совершенно неверную оценку населения, призыв к соглашательству с режимом и прочее. Зачем же организации, цель которой избавление от этого режима, делать Зиновьеву рекламу?

В сентябре месяце Зиновьев развернулся, начал давать интервью, но «Посев» никак на них не отозвался. Проглотил их тоже. Нет в эмиграции центра, который мог бы определить ценность того или иного человека, того или иного явления.

* * *

Книга Агурского об идеологии национал-большевизма*. Много интересных сведений можно получить о деятелях двадцатых годов во время революции.

* М. Агурский. Идеология национал-большевизма. Париж, Имка-Пресс, 1980.

Агурский в плену у таких людей, как Н. Устрялов*, Ю. Ключников**, Алексей Толстой, которые, видя страшную Россию, бились над мыслью, как преодолеть ее, переосмыслить. Их не хватило на то, чтоб исследовать большевиков, бороться с ними. Они были бары, профессора, которые с ученым видом порицали даже тех, кто жертвовал своей жизнью. Что ж они придумали? Твердят хором, что большевизм — это, в сущности, национал-большевизм. Его национальное кредо — коммунисты Троцкий и Зиновьев, а рациональное — большевики, Ленин и другие. В этот вздор они верили, и даже часть из них приехала в СССР, сменила вехи, поступила на службу. Правда, их почти всех передушили. Я таких людей могу не то что понять, но попытаться объяснить их отношение к этой проблеме; объяснить, но не оправдать. Они строили свои химеры на чистом гегельянстве: всякое явление вызывает свое отрицание, а потом получится отрицание отрицания, и все будет хорошо. Большевики были против России, потом они породят национальное движение, и в результате получится сильная Россия. Примерно к этой убогой схеме сводится все у Агурского. Он видит так, как все отражено у большевиков: что Ленин сказал, как ценил он советы других. Сталин у него прямо провидец: он все предвидел, все использовал, все заранее у него устроено. Ничего подобного. Если он использовал антисемитские настроения русского населения против засилия евреев в наркоматах, то это ему сама жизнь подсказала, здесь не надо было ничего придумывать. Никакого национал-большевизма не было, а шло жуткое искоренение религии все двадцатые годы. А в двадцать девятом году вообще уничтожили церкви и в общем-то прикончили православную Церковь. Я мальчиком был, когда нельзя было сказать слов «национальный», «патриот». Русские были изгои, все национальное было выкорчевано, школа Покровского русскую историю изображала черт знает как. Какой же это национал-большевизм? Вообще до тридцать четвертого года русской истории не преподавали. Концепция Агурского придуманная. Именно используя антинациональные настроения, господари провалили настоящую Россию и стали цепляться за какие-то кусочки пирога, для чего потом туда и приехали. И на основании таких вздорных настроений Агурский строит весь свой национал-большевизм.

*Автор книги «В борьбе за Россию» (Харбин, 1920) и «Под знаком революции» (Харбин, 1925).
** Автор книги «На великом историческом перепутьи» (Берлин, 1922).

* * *

«Князь мира сего»* Г. Климова. Он описывает какой-то воображаемый тринадцатый отдел КГБ и его начальника, который исследует историю христианской Церкви, использует все старые правила и каналы и старается применять инквизиторские приемы в советской действительности. Он инспирирует Сталина на все чистки. Идет якобы идейная борьба. Климов считает, что все коммунисты, которые совершали революцию, — диаволы и у них всех половая неполноценность. Когда эти неполноценные люди устраивали революцию, это было полезно. Но поскольку они существуют и теперь со всеми своими качествами, их надо уничтожить, иначе они будут устраивать новую революцию.

Климов так обосновывает эти чистки. Образованные люди вокруг Сталина вооружают его средствами, которые якобы ему были чужды. Все это делается не для укрепления власти, а из соображений очень глубоких, мистических. Полное оправдание террора. Всех, кого уничтожили, надо было уничтожить рано или поздно. Климов и в эмиграции находит неполноценных в половом отношении людей, со всякими комплексами. Он считает, что они тоже могут повредить сталинскому режиму... (Обрыв записи.)

* Нью-Йорк, 1970.