«Инерция страха» В.Турчина

* Нью-Йорк, изд. Хроника, 1977.

В. Турчин погружен в кибернетику; она для него венец творения. Он все меряет с позиций кибернетики и возвеличивает человека, но не его дух, а, пожалуй, его ум.

В Средние века какой-нибудь неизвестный монах, прежде чем изобразить божественную картину, написать икону, молился, постился, относился к своей миссии как к какому-то великому подвигу. Наконец, писал картину и даже не подписывал ее своей рукой, своим именем. Таков был подход к духовному. Другой подход к своему творению, теперь особенно модный, увековечил Зиновьев в своих «Зияющих высотах». Он выражен подлым чевенгуровско-зиновьевским языком, на котором разговаривает передовая советская интеллигенция, образованная в некоем кибернетическом смысле: все у нее упирается в разучивание, а душа где-то на задворках.

В значительной мере для меня подход автора к предмету своего творчества — критерий его понимания духовного. Поэтому с самого начала я получил какой-то заряд противления «Инерции страха», где не Бог и не дух человека управляют им, а машинно-разумные комбинации, где человек — пристяжка к машине. Не Бог, не человек решают вопросы. Все решается наукообразными умозрительными кибернетическими заключениями. И в этом страшная порочность. Если ты на таком чевенгуровско-зиновьевском языке разговариваешь, то надо сказать тебе прямо: «Молодой человек или старый человек, возьми пока назад свои работы; если в Бога не веришь, то во главу угла возьми хотя бы дух человеческий; переделай свою вещь, тогда и публикуй ее; не спеши. Ты сумел хорошее уцепить — прекрасно, но подано оно должно быть под другим углом зрения». Что-то античеловеческое в подаче материала, где все насквозь пропитано марксизмом, где автор не может избавиться от бесконечных ссылок на Маркса.

Идеал Турчина — кибернетическая машина. Она у него наделена всеми совершенствами, которые у нее уже есть и еще будут. Но он забывает одну вещь: все эти высокие совершенства, виртуозные способности, а именно логика, память, быстрота, накопительная способность, взяты с человека. Коль Турчин восхищается этими качествами у машины, то прежде всего должен восхищаться этими качествами у человека. В машину они пришли от человека. Эта машина создана в течение трех десятилетий. До этих пор таких машин не было. Вся человеческая культура, цивилизация сделаны человеком при помощи Божественных откровений. А когда читаешь книгу Турчина, то может создаться впечатление, что история началась с того момента, когда появились кибернетические машины, которыми и надо все измерять. Но кибернетическая машина очень слабый еще измеритель человека. Кое в чем она проявляет свои виртуозные способности, но все-таки машина — это груда электрических и механических деталей, ничего больше. А получается так, что Турчин по элементам машинных комбинаций и записей измеряет и социализм, и человека. К этому вернусь.

Когда читаешь такую книгу, лишний раз убеждаешься, что наука должна быть поставлена под контроль этических сил. Иначе турчины черт-те что наломают. Турчин просидел штаны на физике, и ему кажется, что если он знает ее и кибернетику, то знает все. С необычайной легкостью судит он о величайших человеческих ценностях и достижениях. Уши вянут от того, что он говорит. Он — кабинетный ученый; жизни, конечно, не знает. Может, в своей области он многого достиг, но то, что он предлагает для человеческого общества, — слабо, непродуманно и поверхностно. Машины и физика у него вытесняют живого человека. Это вообще-то свойственно философу, забывающему о человеке, когда он путешествует в метафизических высотах. Теперь вместо метафизики появилась новая метафизика — кибернетика; очень удобно. Турчин говорит на языке кибернетики страшно умные вещи, и люди должны смотреть ему в рот и верить. Но для человека важно, как мыслитель справляется с такими вопросами, как праведность, подвиг, честность, умение пожертвовать собой ради ближних. Иначе мы знаем, к чему это приводит. Эти добродетели даются обществом для возможности человеческого и сверхчеловеческого существования. Если они есть, то к ним легко можно пристегнуть кибернетику. А если их нет, если о них забывают и говорят только об иерархии в машинном смысле, то жди беды, очередной беды.

Я рассматриваю Турчина как одного из персонажей Зиновьева, разносчика бедствий. Турчин опирается на социализм с марксизмом. В своей критике Маркса он почти полностью принимает марксистский социализм. Какие-то оговорочки, экивоки он допускает, но стоит он на социализме и ссылается не на Священное Писание, а на Маркса. Или он на него ссылается, или он от него отталкивается, но налицо марксистская кухня, марксистское мышление.

В связи с этим я вспоминаю, как моя дорогая Бася*, которой мама поручила мое воспитание, на сон грядущий мне что-то читала, по-моему из Джека Лондона. И там какой-то вроде неплохой человек, хозяин, мистер, делает выговор своей секретарше или своему подчиненному и говорит: «Знаете, я вас увольняю, вы мне не подходите». И она расплакалась. Я говорю: «Васенька, что ты, милая, плачешь?» А она мне: «Ну как же можно быть таким жестоким? За что ж он его уволил?» Она всю жизнь была в услужении в домах, она — маленький чаплинский чудесный человечек, воспроизведение христианской культуры. И на нее очень сильно подействовало, как хозяин выговор сделал, как он ни за что ни про что уволил человека, который, по ее мнению, не заслуживал этой меры. Она очень четко, ясно это поняла, потому что всю жизнь находилась в положении этого человека.

* Надежда Михайловна Хлопова.

Кибернетика, иерархия и какие-то псевдонаучные термины — всем этим начинают забивать людям голову. Этих учителей ничего не касается; человеческие отношения, слезы, обиды — все это ерунда. Но это же бедствие. Этому конца не будет. Был Гегель; наделал черт знает что своими курбетами и метафизикой. На ее основании Маркс построил свою людоедскую систему. Теперь как из одной реки тыща ручьев. Каждый берет что-то от Маркса и что-то из кибернетики и начинает нас угощать. Нет, такого благодеяния нам не нужно. Впечатление, что ты имеешь дело с какими-то нравственными кастратами: чего-то у них нет, что-то у них вырезали. О религии они не имеют никакого представления. Хорошо, мы знаем, как этих людей воспитывали. Для нас картина совершенно ясная.

Годам к тридцати такой человек на вершинах московской жизни, несколько книжек прочел: наверное, Бердяева, может, Евангелие в руках подержал. Всё. И он с таким пренебрежением дает окончательное суждение, как будто речь идет о лишней книге по кибернетике, которую он прочел и которая не особенно удачно, по его мнению, написана: религия устарела, никто сейчас религией заниматься не может, сейчас нужен другой подход. И он видит свой социализм как религию. Дальше об этом скажу подробней.

Надо все-таки иметь религиозный опыт, знать, что такое религия, не по какой-то прочитанной книжонке. Тогда можно говорить о том, будет ли социализм Турчина религией или в лучшем случае какой-нибудь омерзительной сектой. Страна пережила такой ужас, как ленинизм и сталинизм, где как раз была религия, социализм как религия. Чего еще придумывать? Был земной бог — товарищ Сталин усатый. Большей религии не придумаешь. Так нет, Турчин и это пропустил мимо ушей. Какая-то у него особенная религия. Но какая? Сказать о ней трудно, но можно напустить туману.

Сейчас для людей науки во всем мире, для больших и маленьких ученых, считается обязательным количество их работ. Куда бы человек ни поступал, какую бы заявку, описывая свои достижения, ни делал, все измеряется числом работ. Бог их знает, какие у него работы, но главное — их список, сорок научных трудов, и чтобы они были напечатаны, конечно, в хороших журналах. Это уже требование серьезное. Число работ в какой-то мере начинает заменять качество ученого. Во всяком случае, качество мыслителя оно явно заменяет. Ученый может написать много работ, если он преподает в хорошей школе или институте и у него хорошие отношения с начальством. Тогда механически, год за годом он выдает по одной хорошей, приличной работе. Особенных достижений в этом нет.

В данном случае нормально, что число работ, которые сделал Турчин, находится в полном соответствии с его хорошими умственными способностями. Он — человек умный. Он дает верное определение тоталитаризма, правильно говорит, что режим не может поддаться либерализации, что, наоборот, укрепляется его тоталитарная сущность. Отдадим ему должное. Я буду напоминать те случаи, когда он правильно говорит, хотя моя цель не доказательство его достоинств — я не отрицаю их с самого начала, — а доказательство его ошибки и вреда, который она может принести. Если он умный человек, то, возможно, через десяток лет упорной работы напишет о каком-то социализме и предложит, отказавшись от этого названия, какую-нибудь систему, которая переживет остальные. Дай Бог!

У Турчина отношение к большим проблемам в разрезе тех многочисленных работ, которые он и его собратья писали по кибернетике. Возможно, он думал так: «Если я свою статью пишу за десяток-два вечеров, то могу и книгу об обществе, о социализме написать». Но из его книги, о которой идет речь, следует, что с основным материалом он не справился: он не знает ни общества, ни жизни, ни религии, да и сам социализм знает книжно через призму Маркса и других людей, кто имеет с марксистской теорией дело. Этого мало. Нужен глобальный, всесторонний подход к вопросу, который рассматривает Турчин, и надо быть жизнью подготовленным человеком, имеющим большой опыт, положительный и отрицательный, чтобы дать на него ответ.

Турчин нас оглоушивает термином «эволюция», «эволюционная теория». Две сотни лет твердили насчет прогресса. Сейчас начинают бить отбой, потому что видят, что в одном направлении прогресс, а в других случаях полный регресс. Дошла и до любителей прогресса мысль, что прогресс должен быть не односторонним, прогресс должен быть не только в технике и он не только в том, чтобы на Венеру пускать спутники, а самим опускаться на дно преисподней.

Словом «прогресс» Турчин не манипулирует, он заменил его словом «эволюция». Так же как он дал правильное определение тоталитаризма, так и надо бы дать определение эволюции. Ему как физику это обязательно надо было сделать. Однако непонятно, стоит ли он на марксистско-дарвиновских позициях в отношении эволюции. В этом случае вся его концепция безжизненная и ложная. Если он рассматривал бы эволюцию как творческую эволюцию, в чем я сильно сомневаюсь, он ее не употреблял бы в первом смысле.
В противовес Зиновьеву Турчин считает, что режим и образ мышления навязаны насильно, с помощью террора (с. 22). Не буду останавливаться на других его правильных высказываниях, но любопытно, что даже в них он из марксистских пеленок не вылезает. Если речь идет о благородстве, о нравственности, то обязательно он это связывает с выплавкой чугуна. Правда, он говорит, что можно иметь много чугуна, но иметь подлое общество, и это уже шаг вперед. Но даже по этим оценкам видно, что человек еще в пути, не разобрался и не освободился от всего груза, всякой дребедени, которые были ему преподнесены за те годы, что он работал как подсоветский человек.

Теперешний «советский человек принимает тоталитаризм добровольно и сознательно» (с. 37). При этом Турчин делает правильный вывод, что нужны идеи, которые воздействуют на сознание людей. Бесспорно, нужны идеи, разоблачения, новые концепции, нужно вооружить людей. Но неверно, что люди сознательно и добровольно держатся за эту власть. Если не было бы террора и люди сидели бы под этой властью, можно было бы сделать вывод об их добровольном и сознательном отношении к режиму. Но при том жутком терроре, при том положении, когда люди целиком находятся в руках государства, говорить о добровольности, сознательности, каком-то подчинении, довольстве — это идти по стопам Зиновьева. Это все равно что говорить, что пар сознательно и добровольно находится в котле. Он там находится, потому что все клапаны закрыты. Откройте клапан, и из этого клапана пойдет садить пар. Так и в этом случае: люди сидят в этом режиме, потому что они в закрытом пространстве и никуда выхода не могут найти.

Турчин говорит о какой-то вере в теорию. Советские люди будто бы в практике жизни разобрались хорошо, но находятся под гипнозом каких-то крупных научных и философских представлений, как, например, о материи, диалектике. Если у кого-нибудь они в голове остались, то у партработников и научных людей, которых с детства нашпиговывают политграмотой, и продолжается это всю их жизнь; всякие минимумы они сдают, чтобы от одной ученой степени к другой перейти. Но у массы рабочих, заводских людей, крестьян вся эта премудрость остается только как насмешка над ней самой. Да никто и не помнит саму премудрость, столько пародий и пошлостей о ней было го-ворено. Но у Турчина: «Ну что ж, это ничего. Если у марксизма есть прорехи, то ведь нет полностью формализованных теорий; в любой физической теории и то можно найти прорехи». Если так, то марксизм получает право на существование. Однако он потерпел полный провал, заменив в своем доказательстве материю идеей*. Не о полноте охвата теории идет речь. В марксизме обнаружены грубейшие ошибки, порочность его положений, необоснованность всех его претензий, и верить в эту теорию, проповедовать ее — значит заниматься шарлатанством.

Турчин так рассуждает, потому что марксизм не был подвергнут убийственной критике, которую он заслуживает. В Советском Союзе за это тюрьма; Запад прогнил настолько, что многие люди там в марксизм верят, и тоже не разойдешься. Моя работа «Постулаты марксизма и законы природы» камня на камне от марксизма не оставляет, но напечатана она по-французски в нашем маленьком журнальчике и по-английски в канадском университетском издании**, а на всю Францию, на весь мир невозможно сказать правду о марксизме. Все же я не перестаю призывать Запад поднять на смех эту теорию и разрушить ее в сознании людей.

* См. «Является ли марксизм материализмом?» в «Постулатах марксизма и законах природы» (т. 3).
** На русском языке «Постулаты марксизма и законы природы» были опубликованы уже после смерти Д. Панина в его «Теории густот».

Турчин говорит о четырех уровнях, на которых идеология держится. На низшем уровне текущей политики, истории КПСС люди разобрались в этой идеологии, никто в нее не верит, над ней смеются. Ее критикуют на низших этажах, но это не страшно. Но на уровне философии, экономики, на социальном уровне — ничего не поделаешь. Люди верят в марксизм, и в этом их сила. Важно, что верхние этажи недосягаемы. Но для кого они недосягаемы? Только для людей, которые судят о марксизме по лживой информации, которая распространяется в СССР. Это надо бы знать Турчину.

По мнению Турчина, только верующие люди «отвергают марксистско-ленинскую идеологию целиком». Их всего тридцать два миллиона человек, по официальной статистике семьдесят четвертого года (с. 48). Турчин — член партии; наверное, с ним никто откровенно не хотел разговаривать. И судит он о народе на основании зиновьевских разговоров с себе подобными людьми. Христианство для него — догматическая устаревшая система. Ему кажется, что для того, чтобы принять христианство, надо над собой совершить какое-то насилие. Положительный идеал, а он подводит под него все христианство, представляется ему чем-то устаревшим и ненаучным. Турчин согласен рассматривать с марксистами духовную жизнь как форму движения материи. Это на уровне школьного диамата и доказывает, что он совсем не разобрался ни в том, что такое материя у марксистов, ни в том, что такое движение. Все же он не согласен, что бытие определяет сознание.

К кибернетике у него подход тоже чисто марксистский. Все построено на материальных механизмах: обратная связь, моделирование, мозг. Системой S+ Турчин называет систему более высокую, чем остальные системы, из которых она образовалась, и могущую ими руководить. Переход от системы упрощенной к более сложной метасистеме он называет метасистемным переходом и рассматривает его как квант эволюции (с. 54). Далее он объясняет свой взгляд на эволюцию (с. 55), чьим механизмом у него является естественный отбор. Природа при этом работает по методу проб и ошибок. О творческих мутациях он представления не имеет. Видимо, у него переход к S+, к более сложной системе, происходит сам собой. Из одной клетки возникли многоклеточные; животных, человека у него нет; развитие происходит само собой. Чисто марксистский взгляд.

«...не будем отрицать, что у человека есть душа» (с. 57). Здесь он все-таки ушел вперед. Правда, он считает, как я уже сказал, что в основе природы лежит метод проб и ошибок. Опять уровень представлений середины девятнадцатого столетия. Но в вопросе о базисе и надстройке он, слава Богу, с марксизмом не согласен и считает, что надстройка более ценна: она создает руководство, идеи.

Турчин критикует Маркса за его учение религиозно-догматического типа, за исторический детерминизм. Марксизм приводит к нигилизму, к отрицанию духовной культуры. Словом, он поднял восстание против господства мысли. Человек исчезает. Все сводится к классам, к борьбе классов, к интересам. Турчин с этим не согласен и, видимо, считает, что социализм надо строить на другой основе.

«...разрушение духовной культуры опасно для общества» (с. 67).Духовная культура — это не только умение читать, писать, считать. Это культура души, нравственность, благородство, честность. Турчин начинает только-только, ощупью, подходить к этому вопросу, с которого надо было начинать. Слава Богу, что его посетило озарение.

«В марксизме есть черты и элементы, которые я не только принимаю и приветствую, но в которых вижу единственную надежду на спасение человечества» (с. 68). Что за непреодолимое желание отыскать в марксизме какую-то хорошую сторону! Но далее: «...не эти элементы специфичны для марксизма». И Турчин очень неплохо критикует марксистскую систему (с. 69).

«Советского человека всячески оберегают от таких [правильных. — И. П.] представлений, внушают ему, что они «идеалистичны и ненаучны». Советский человек живет в атмосфере детерминизма девятнадцатого века, он склонен к фатализму» (с. 71). Это относится скорей к партийной элите или к научным работникам, которые действительно нашпигованы марксизмом. У простых смертных я не замечал таких взглядов. Чем проще человек, тем проще и правильней он смотрит на вещи. Для него нет никаких загадок, никаких фетишей, никакого фатализма. Для него существуют захватчики и желание от этих захватчиков избавиться. Конечно, если он не потерял образ человеческий, не спился и не сошел с ума.

Турчин серьезно говорит о философском материализме, о том, что исторический материализм до него не дотягивает (с. 71). Одним словом, для него философский материализм еще существует.

Хорошая критика положения в Советском Союзе (с. 77). Турчин отмечает, что производительность труда там во много раз ниже, чем в передовых капиталистических странах. И мы «бесконечно отстаем по вычислительной технике».

«Мы [...], используя подъем национальной энергии, порожденной революцией, невиданными темпами создавали промышленность» (с. 78). Он, наверное, когда была первая пятилетка, еще под стол ходил пешком. Невиданные темпы создавались трудами заключенных, раскулаченных; шло уничтожение людей. «Неужели социалистический строй представляет худшие возможности, чем капиталистический» в развитии производственной системы? Если он задает такой вопрос, то он ребенок. Он не знает ни промышленности, ни рабочих, ни отношения трудовых людей к социалистической системе. Но он с ними не согласен и считает, что социализм сильнее капитализма. «Источник наших трудностей — не в социалистическом строе, а, наоборот, в тех особенностях, в тех условиях нашей жизни, которые идут вразрез с социализмом, враждебны ему. Этот источник — антидемократические традиции и нормы общественной жизни, сложившиеся в сталинский период и окончательно не ликвидированные и по сей день». Побоку то, как развивалась семимильными шагами промышленность в царской России в начале двадцатого века. Он об этом не знает. О чем же тогда говорить? У советских бонз всегда так было: в двадцатые годы мы изживали отсталость царского режима, потом издержки производства Сталина, теперь будем изживать издержки производства Брежнева. Конца этому не будет. Взяли бы хоть в толк радетели социализма, а не капитализма, что США и Англия за тридцать лет получили более шестидесяти Нобелевских премий из девяноста, а СССР только три. И что «(...] медицинское обслуживание в нашей стране находится на ужасающе низком уровне [...], современные эффективные лекарства врачам запрещается даже выписывать» (с. 89), и что «в 1900 году в Онежском озере вылавливалось 2000 центнеров лосося в год, сейчас — 50 центнеров, то есть в 40 раз меньше» (с. 91).

«Для меня возврат к христианскому сознанию невозможен, как невозможен он, по моему глубокому убеждению, и для подавляющего большинства наших современников» (с. 108). Турчин призывает к научному мировоззрению, построенному на научной картине мира. Он, очевидно, еще в середине девятнадцатого века, хотя ему кажется, что в научном отношении он в нашем веке. Именно христианское сознание дает научную картину. Но Турчин отделяет религию китайской стеной от науки, так сильна в нем закваска марксизма и атеизма. Вопрос религии у него совершенно не продуман. Зачем делать заявления о том, что он создаст научное мировоззрение? Его надо создать. А в процессе его создания он должен будет прийти к выводу, что без Бога ничего не получается.

В разделе «Социализм» Турчин не останавливается на положениях Шафаревича о том, что социализм упраздняет частную собственность, уничтожает религию, разрушает семью, но отвергает, что социализм — это инстинктивное стремление к смерти. А положения Шафаревича надо рассмотреть именно в той последовательности, как он их дает, доказывая стремление социализма к самоуничтожению. Шафаревич говорит об этом основательно, проводит неопровержимые параллели, в частности, с инками, у которых были человеческие жертвоприношения. Куда уж дальше ехать? То, что происходит на наших глазах в Советском Союзе, в Китае, в Камбодже, разве не людоедство? И еще дальше людоедства там пошли. В общей сложности за шестьдесят лет мы уже сейчас потеряли больше ста пятидесяти миллионов человек. И все будем что-то в социализме искать.

Книгу Шафаревича я не читал, только его статью. Обоснованно. В книге он, наверное, еще больше дает фактов. Турчин от его доказательств отмахивается, но тогда их надо опровергнуть. А для этого у Турчина нет оснований.

Для Турчина социализм — религия, будущая глобальная цивилизация. Не знает он, что такое религия. Приклеить ярлык к явлению можно, но от этого оно не станет религией, если не отвечает верно этому понятию. Марксизм во всех его проявлениях, в модели Советского Союза, Китая, выступает как квазирелигия. Все чистки Сталина и Мао — жертвоприношения. Ша-фаревич зацепил инстинкт марксизма: стремление к самоуничтожению. Но может, это более сложно? Может, это диавольская суть этой квазирелигии? Турчин называет свой социализм религией, потому что при нем будет все чисто и хорошо. Но это не доказано, следовательно, ненаучно. Может, еще хуже при нем будет? Турчин отрицает христианство, отрицает Бога. Все элементы, которые создали социализм в разных странах, налицо и в социализме Турчина. Так откуда ждать хорошего при этом социализме?

«...религиозным чувством я называю эмоцию, соответствующую продвижению к Высшей цели» (с. 112). Во-первых, что понимать под высшей целью? Для христианина, иудея, мусульманина высшая цель, конечно, Бог и тот путь, который он указывает; высшая цель — это выполнение воли Бога. Существуют и люди, которые высшей целью считают коммунизм. Становится ли от этого он высшей целью? Можно его, конечно, окружить всяким религиозным почитанием, как это делалось в Советском Союзе и, вероятно, в Китае еще похлеще, но перестанет ли он от этого быть диавольской религией? На странице 116 у Турчина получается, что высшую цель надо создать из ничего. Если Бог из ничего создал Вселенную, то предполагается, что человек может из ничего создать себе бога в виде высшей цели. В распоряжении человека, по Турчину, только его воля и знание. Отбрасывая Бога, приходится при выборе идеала, высших целей заниматься изобретательством, что-то делать из пустоты, создавать какие-то фантомы. Турчин считает, что марксизм приобрел огромное влияние, потому что оказался формой выявления и сгущения религиозных чувств (с. 117). «Человек — существо религиозное». Это он верно сказал. Если человек продолжает уничтожать религию, то он создает себе квазирелигию.

Что-то очень основательное зацепил Шафаревич, касаясь инстинктивного стремления к смерти социализма. Так просто — одним отрицанием — от этого не отделаешься. Это перекликается с тем, что говорит Артур Кёстлер*, которому даже кажется, что произошла какая-то ошибка Творца в ходе эволюции и у человечества жажда самоистребления. Турчин говорит почти то же самое, но связывает это явление не с социализмом, а с непрерывными войнами. Во всяком случае, в человеке есть элемент самоуничтожения, которого нет в животном мире. И это — серьезная вещь. Но уничтожение людей во время войн ни в какое сравнение не идет с их уничтожением при социализме. Если Турчин нам предлагает социализм, поменяв только его вывеску, то мы можем ожидать такого же самоистребления или еще почище, теперь во имя квазирелигии.

* См. с. 72 в 3-м томе.

«Социализм — это религия, провозглашающая Высшей целью интеграцию человечества» (с. 124). И далее Турчин говорит, что социализм должен стремиться ко всеобщему равенству и справедливости. Религиозная природа социализма объясняется сравнительно просто. У безбожников есть стремление построить безбожное общество. А раз они строят безбожное общество, то на месте религии, на месте Бога у них появляется его заменитель, суррогат. Социализм — обязательно безбожный. Это основной его признак. Действительно, что-то «религиозное» в этом феномене есть. Это доказано.

Турчин не отрицает стремления к равенству, но с какими-то оговорками. Поскольку это стремление противоречит законам развития и закону движения вещей, проповедовать его в наш век антинаучно. Братство — чисто религиозное понятие. Без Бога, без религии всеобщее братство не построить. Построенное без религии братство опять будет каким-то фаланстером, конюшней, как было в Парагвае у отцов иезуитов. И это в лучшем случае. А в худшем случае это будет застенок и тюрьма. Без веры в Бога построить достойное человеческое общество невозможно, ибо человек сводится до уровня какой-то машины или до уровня животного, с которым можно делать все что хочешь. Двадцатый век это доказал.

«...для всех социалистов общественное благо — высшая цель, которую [...] должна иметь личность» (с. 125). Мы пуганые воробьи. Нас на мякине не проведешь. Религия — благо для человека. А для общественного блага есть государство с судом и полицией (в Обществе Независимых — служба защиты), которое его обеспечивает. Но если общественное благо — самоцель для каждого рядового человека, то это ширма. Люди, которые будут тобой руководить, тебя попирать и на которых ты будешь работать, горбя спину, якобы будут заботиться о твоем общественном благе.

Религия, Бог — это правда. Без них, при их отрицании, все на лжи построено. Интеграция, человечество, высшая цель, общественное благо — только слова. Общественное благо при социализме приводило всегда к якобинскому Конвенту с его комитетами общественного спасения и общественной безопасности. Почему-то общественное благо со всем этим очень тесно связано. А религия может без этого обходиться и обходится. Христианское государство имело минимальное количество принуждения. На Россию было десять тысяч жандармов. Чего ж тут дальше говорить! Хорош жандарм Европы, который на всю свою махину имел десять тысяч жандармов. Сейчас в СССР одних штатных сотрудников КГБ, по самым скромным подсчетам, больше трехсот тысяч человек. Вот цифры, вот оно — общественное благо. В Китае, наверно, миллионами исчисляются эти работники.

Господарь Турчин берет на себя очень тяжелую задачу защитить еще какую-то новую волну социализма. Его стремление можно рассматривать как плод незрелого ума. А может быть, человек просто не понимает, что занимается каким-то общественным вредительством? Не общественное благо будет у людей, а общественное вредительство. Турчин хочет людей в новую западню загнать. Интеграцию у Турчина надо понимать как стремление к объединению, содружеству. Он говорит, что есть интеграция отрицательная и положительная. Отрицательная — это «эффект толпы», «массовый психоз», а также экстаз подчинения, отказ от бремени свободы. Интеграция со знаком плюс — это «чувство локтя товарища», «радость быть членом коллектива». В отношении отрицательных явлений можно ввести термин «интеграция». Действительно, это кое-что объясняет. А можно и другой термин придумать. Но зачем какую-то еще интеграцию вводить в отношении таких положительных явлений, как дружба, любовь, настоящее братство, монастырское содружество, рыцарский орден? Эти понятия веками уже существуют. Не нужно ничего изобретать.

«Тоталитаризм — это варварская, уродливая форма социализма, когда интеграция индивидуумов достигается ценой насилия над ними» (с. 126). Значит, социализм, который хочет нам предложить Турчин, можно думать, будет не тоталитарным и не уродливым, а хорошим и религиозным. Надеюсь, что он нам это докажет. Сейчас социализм построен целиком на марксистских принципах, и он уродливый и тоталитарный. Почему же новое марксистское построение должно быть религиозным? Гони природу в дверь, она войдет в окно — только поэтому. Потому что Турчин не разобрался в христианстве, не понимает его, не имеет ни опыта религиозного, ни религиозного воспитания. Христианская культура не появилась на ровном месте. Дикарь тоже верит в леших. Школа Леви-Брюля* обнаружила у него в двадцатом веке даже глубину, мистические горизонты, более высокую одаренность, чем у нас. Дикари живут в каком-то интересном мире, где все живое, где взаимность связей, которая для нас не существует. Но по сравнению с христианством душа дикаря не дает ему ни глубины, ни широты, ни перспективы. Какая-то пустота у человека, если он христианства не понимает.

*Люсьен Леви-Брюль (1857—1939) — французский социолог и этнограф, известный своими работами о первобытных народах, в которых противопо¬ставил рациональной мысли дологическое и мистическое мышление.

Турчины начинают нам объяснять, что они устроят замечательный религиозный социализм. Все время у них преклонение перед Марксом, Энгельсом. С одной стороны, они плохие, а с другой стороны, они знали естественные науки на уровне своей эпохи, были учеными в области общества. Сколько же можно этим каждением заниматься? Скажи, что ты марксист, или разберись в этих ученых и докажи, что их ошибки такие, что уничтожили всю их систему. Предсказать ничего не может марксизм, какие-то глупости всегда получаются. Построили точно по его модели общество — получается кровавая баня. Все это на марксистов не действует. Да вы же опасные люди, маньяки. Ладьте со своей кибернетикой, но не лезьте, господа, в другие области, в общество.

В пространстве и времени наш господарь тоже не разобрался и находится на уровне Канта. Кант отказался признать пространство и время вещами в себе и считал их формами нашего восприятия. Но ведь это самое слабое место Канта, который убоялся бездны премудрости и вспять обратился.

«Существуют алгоритмически неразрешимые проблемы [...], уйма невозможностей, которые ограничивают нашу способность предсказания» (с. 134). В знаковых системах, которые являются системами идеальными, и то нельзя предсказать, остановится ли система или нет, исходя из начальных ее данных. Таково положение в науке, о котором докладывает нам наш физик. Можно ли перенести эти методы науки на создание общества, на создание жизни людей? Поскольку в идеальных, отвлеченных схемах и то огромная, непреодолимая трудность, как же можно научным способом строить общественную систему? Как бы ни была великолепна машина, она все-таки не заменит человека. У машины нет интуиции, нет способности получить Божественные откровения, озарения, сделать какое-то изумительное открытие. Люди, которых мы называем великими, обладают этими способностями и в исключительно трудной обстановке, в очень сжатые промежутки времени находят правильные решения. Это путь человека, но не путь машины. Поэтому, если нам говорят, что с помощью научных способов можно построить человеческое общество, заранее надо сказать, что это не путь. У каждой области есть свои методы. Я с величайшим уважением отношусь и к математике, и к современной физике. Вполне понятно, что это области, которые бурно развиваются, но это только начало познания, и далеко до того, чтобы считать, что основные узловые точки уже расставлены. Непочатый еще край работы. И переносить методы этих наук на наши житейские дела и отношения все равно что в микромир лезть со стороны машины. Ничего в нем тогда не поймешь. И то же самое произойдет, катастрофа, если будут переносить тонкости микромира на макромир, и главное, на макромир живой, общественный. Физика должна решать свои задачи, свои вопросы. Надо разделять. Между профессиями разных областей существует разделение труда. Между кибернетической машиной и человеком, между простым человеком и великим человеком тоже существует разделение труда. Это мы давно знаем.

Турчин приводит модель Конта (с. 137), который тоже хотел алтари богов заменить алтарем обожествленного человека и предложил какую-то утилитарную систему, которая соответствует марксистской схеме. Раз Турчин понимает, что к одной и той же схеме Конт пришел и Маркс пришел, то почему он думает, что предложит нам что-то другое?

Социализм отличается от традиционных религий отсутствием трансцендентного (с. 135). Это приведет к партийным бюрократам, которые будут внедрять эту идеологию, чтобы лучше управлять людьми. Старая схема. Не выскочишь из нее. Как только выкидывают Бога, так возникает страшная сборная секта, и она обязательно изобретает для себя какого-то кровавого идола. Вся история безбожных сект на этом построена.

«Христианская теология поражает меня своей унылой бесплодностью» (с. 138). Турчин считает, что «сейчас ее нельзя рассматривать иначе как анахронизм». По его мнению, «трансцендентные религии не свободны полностью от идолопоклонства (чего стоит один принцип непогрешимости Римского Папы)» (с. 139). Вот и получается «культ вождя, культ класса, культ расы», то, что в человеческом обиходе заменяет религию. Расписался Турчин в своем невежестве. Он даже отрицает культ человечества, который тоже приводит к идолопоклонству.

«Для религии научной эпохи догматическая вера неприемлема» (с. 144). Добрался Турчин и до догматов. Вообще говоря, схема у него такая. Он обвиняет и ругает все, что давно уже ругали другие. Безбожники ругают догматы, называют верующих идолопоклонниками. В марксизме он тоже ругает то, что уж нельзя не ругать. Столько об этом написано, столько сказано! Он в одну кучу все валит. У марксизма есть плохие места, а вот он предложит что-то лучшее. Что же он предлагает? «Прогресс достигается путем метасистемного перехода. Элементом метасистемы [...] является наша способность постоянно разграничивать сферу знания и сферу воли» (с. 144). Хорошо, разграничение — это разграничение, но оно ведь должно приводить к каким-то решениям, к каким-то взглядам, к каким-то выводам. Иначе какое же это разграничение? Знание устанавливает вывод, а воля его продвигает в жизнь. Иначе это бессмыслица; иначе это не религия, а маниловские мечтания. Наверное, он все-таки так это понимает. А если так, если мы установили знание, чем же тогда какое-то положение, которое мы взяли на вооружение, отличается от догмата? Тем, что догмат — это надежная, вечная, Богом данная величина, утвержденная ареопагом святости, мудрости, проверенная веками. Турчин же нам предложит какую-то мысль, которая родилась у него в голове, и назовет ее метасистемным переходом. Для своей собственной жизни он может им пользоваться. Но он хочет предложить подобие морали Канта для общества, он кладет ее в основу своего социализма. Так это, пожалуй, еще более страшная будет вещь, чем марксизм. Марксизм хоть не прятал свои установки: борьба классов, диктатура пролетариата, уничтожение буржуазии, захват средств производства в свои руки. Все это было расписано, и все это было выполнено. Здесь же ловушка: ничего этого не говорится. Он хороший человек, ничего плохого не замышляет. Но это значит, что людям, которые, допустим, согласились бы с такой установкой, было бы еще удобней, чем Марксу: даже предлагать ничего не нужно. Звучит это примерно так: «Мы предлагаем современную религию, у нас нет ни догматов, ни идолов, мы движемся метасистемными переходами», а уж что такое метасистемные переходы, мы знаем — «а вы будьте любезны подчиняться». К этому и придет. Людей, которые либо не согласны с этой установкой, либо, по мнению новых мыслителей, не способны ничего сделать, не будут спрашивать о метасистемном переходе. Опять править будут «мыслители» — группа, класс бюрократов, класс жрецов, будем говорить. Спасибо.

«Вместо догматической веры в то, что «так надо, ибо это есть Добро», современная религия предлагает человеку совершить личный волевой акт установления Высшей Цели, сделать свободный выбор и осознать свободу в этом выборе» (с. 145). Это нам все знакомо. Кант хотел на этой основе мораль утвердить, но она была обречена на провал. «Сделать свободный выбор». По кантовской установке, выбор должен быть и моральный. Но Турчин расширил этот выбор, перенес его и на область построения жизни. Что ж, каждый человек будет решать, как он хочет? О каком социализме тогда говорить? В этом случае нужно сказать: «Я — единоличник. Я могу иметь маленький клочок земли, совершенно изолированный, и там буду единолично творить на основании своего вывода. Если я полезу в другой, чужой огород, я нарушаю волю другого человека. Я свободный выбор делаю, но делаю за счет другого». Это уже не высшая цель. Такое предложение в самом зародыше обречено на провал, в нем полностью отсутствует логика. Социализм — это общество, это совокупность людей. Как же можно каждому человеку на свой страх и риск действовать? Это будет скорей анархия, возврат к раннему капитализму, laissez faire, laissez passer*. Высшая цель и тому подобные слова нужны людям всегда, чтобы украсить даже свои преступления.

* Пусть будет так (франц.).

Турчин считает, что Маркс находит законы развития «в диалектике Гегеля и — по его собственному выражению — «переворачивает их с головы на ноги» — объявляет законами природы» (с. 146). По его мнению, это произвол, они законами природы не являются. Опять я с Турчиным нахожусь в большом противоречии. Я доказал, что эти законы действительно являются законами природы, причем универсальными законами природы. Надо будет послать ему мою книжечку.

Интересный штрих. Турчин хочет идти путем Великой Эволюции, то есть развития, и отбрасывает универсальные законы развития, не ставя ничего на их место. Без инструмента, без оружия вторгается в область, где, собственно, без них и делать нечего. По его мнению, «идея эволюции — связующее звено между наукой и религией» (с. 148). Если под религией понимать нашу христианскую религию, то это утверждение неверно. Потому что законы Менделя, мутация — словом, вся современная генетика с помощью Божественных откровений объясняет эволюцию как творческую эволюцию. Эволюция существует, но как творческая эволюция, в которой Бог принимал решающее участие. Такое соединение Бога и эволюции правильно. Но раз Турчин отрицает Бога, все это ему кажется анахронизмом. Универсальных законов у него, оказывается, нет. Это тоже какая-то ерунда. Эволюция у него происходит как интеграция многих подсистем. Законы Гегеля он не признает, но на странице 149 объясняет, что все, что в законах развития есть, входит в его подсистему. Он признает механизм управления, борьбу противоположностей, тезис — антитезис, синтез как единство, где продолжается борьба, даже до отрицания отрицания доходит. Таким образом, это просто жульничество. Только что, на странице 146, он сказал, что Маркс произвольно ввел новые законы природы, что универсальные законы природы не доказаны. Теперь он скрытым образом описывает ими свою метасистему, но не говорит прямо, что стоит на законах развития. Почему у него все происходит и почему надо отбросить противоположности этой подсистемы? Какая-то путаница. Вещи, которые на языке кибернетики не так уж просты, надо еще запутать и через их призму рассматривать явление перехода количества в качество, отрицание отрицания и другие явления. Но это совершенно неоправданно, это. не научный прием, а прием человека, который пишет диссертацию и хочет выехать на этой путанице. Только так можно это рассматривать.

Итак, законы развития существуют. Турчин их признает. Уже за это ему спасибо. Все-таки непонятно, как все у него получается. Как быть со вторым началом термодинамики, с законом движения вещей, который, конечно, он не знает? Как можно идти от низшего к высшему? Почему это происходит? Ведь законы развития этим совершенно не занимаются. В какую сторону пойдет развитие, которое зависит от перехода количества в качество, то есть, по сути дела, от перехода энергии? А переход энергии от низкого потенциала на более высокий потенциал невозможен без преодоления сопротивления. Одним словом, он попадает в тиски закона движения вещей и второго начала термодинамики.

О Великой Эволюции он толкует на странице 151 в терминах почти Тейяра де Шардена: «верхушечная почка растущего дерева, активная точка Великой Эволюции». В фантастическом социализме Турчина свободная воля человека должна сохраняться. Тогда какой же это социализм? Бессмертие, по мнению Турчина, — это его вклад в Великую Эволюцию Вселенной (с. 155). Именно у безбожников такая точка зрения, что какие-то великие люди бессмертны в своих вещах... Но нас интересуют не великие люди, а все.

«Под мощным воздействием критического разума представления о бессмертии души и о загробной жизни, некогда совершенно конкретные и ясные, становятся все более абстрактными и бледными, теряют свою эмоциональную убедительность» (с. 155). Напрасно. Оттого, что мы потеряли эти представления, мы превратили жизнь в ад. Надо вернуться к ним. Мы делаем, как какие-то молодые козлы, неоправданные прыжки. Наконец добрались.

Социализм, который признает Турчин, — это «религиозно-этическое учение, провозглашающее Высшей целью человека неограниченную социальную интеграцию при обеспечении и развитии творческой свободы личности» (с. 156). Под социальной интеграцией надо понимать социальное объединение, объединение в какие-то формы. Но раз у Турчина — формы, то не может быть речи о творческой свободе личности. Как понимать творческую свободу человека? Возможность творить? В Советском Союзе можно творить, если не трогаешь советской власти, идеологии. Другое дело, что за это ты получишь гроши или ничего не получишь, а может, стенку получишь или тебя обворуют. Но творить все-таки ты можешь. Это малоутешительно. А интеграция уж совсем неутешительна. Слово «интеграция» слишком неопределенное слово. Про положительную и отрицательную интеграцию Турчина мы уже говорили. Как понять социальную интеграцию? Толпа — это социальная интеграция; массовый психоз — социальная интеграция; шайка, партия — тоже социальная интеграция. Слишком неопределенно. На такие вещи нельзя ловить людей. В девятнадцатом веке, в начале двадцатого на это ловили. Люди были неопытные, ничего еще от прелестей власти не вкусили. Тогда можно было такими словами бросаться, и на них попадались простачки, также профессора. Но теперь мы уже столько пережили, что понимаем, что сокрыто за каждым словом и что из него получается. Словечки вроде как невинные, а за невинным словом идет вереница ужасов. Разве можно так? Если ты предлагаешь что-либо, то каждое твое слово должно быть выражено языком предельной ясности, чтобы со всех сторон его осветить, защитить. Надо самому найти все минусы, которые оно несет, найти гарантии против возможных злоупотреблений. Только такой подход возможен. Играть словами все равно что играть головами.

«...непосредственной силой, движущей массами людей, являются чувства, эмоции» (с. 157). А раз так, мы должны тем более давать в пределах наших возможностей наиболее надежные предложения, с наибольшими гарантиями их осуществления. Чтоб можно было их оценить хладным умом, взвесить со всех сторон. Ведь чувства вступают в действие, когда ум перестает работать, и можно таких дров тогда наломать! Опять будет повторение пройденного, вечная наша трагедия. Пока ты не вынес предложение на волю, ты обязан обсудить его в Думе* с экспертами, с людьми мысли, с людьми, которые могут тебя расшифровать, разобрать по косточкам, и ты сам должен стремиться к тому, чтобы тебя как можно глубже и резче раскритиковали. И если из твоего предложения останутся одна-две строчки, ты должен быть очень благодарен тем, кто помог тебе в этом. Один даст две строчки, другой — две строчки, глядишь — из этого какой-нибудь объединяющий гениальный ум может действительно что-то создать. Вот так надо действовать, а не с важным видом какие-то скороспелки создавать: писать книги, защищать диссертации на чужом хребте.

* Речь идет о Думе Общества Независимых (см. т. 3).

У Турчина идея бессмертия неотделима от интеграции личности. Об интеграции мы узнаем из его книги, а с идеей бессмертия человек живет. Почему же интеграция с каким-то Иван Ивановичем должна быть связана с моим бессмертием? Или опять этот безбожный тезис: мое бессмертие, мои дела, мои связи позволили построить какую-то плотину, какое-то сооружение. Вот в таком только безбожном смысле можно понимать это утверждение Турчина. Иван Иванович окажется каким-то негодяем, а я с ним буду связывать свое бессмертие. Партия сатанистов меня обманет, а я буду с этими негодяями связан в бессмертии. Нет, бессмертие — это бессмертие души. Но для этого надо душу признавать. От признания где-то в разговоре души — ни тепло и ни холодно. Признание души должно быть кирпичом, на котором строится здание. А если нельзя ни сознаться, ни признаться в наличии души у человека, то это — интеллигентская муть. Над Турчиным довлеет материализм. Он не отошел от марксизма. Для него химические методы воздействия на мозг, биологические возможности, «материалистический подход к интеграции» открывают людям «фантастические возможности» (с. 158). Да ни в коем случае. Чтобы еще какие-то негодяи в обличий ученых нас в рабов превратили! Такие ученые подлежат искоренению из рода людского, а их лаборатории — закрытию. Это слишком опасная вещь. А для Турчина это — интеграция. Господи, какое страшное слово! Под эту интеграцию можно все подвести: и работу над разрушением человеческой личности, и психбольницы. Меня интегрируют с больными. Я здоровый, а меня бросают к сумасшедшим: интегрируйся! Этим словом можно любую гадость, любую мерзость объяснить. Ведь для этого уже есть идеология, способная объяснять преступления, придавать им благообразный вид. Теперь интеграцией и метасистем-ным переходом можно будет любое преступление оправдывать.

«Социализм является прямым наследником великих религий прошлого, это единственная великая религия, возможная в век науки» (с. 158). Вот до чего Турчин дошел. Сами турчины ничего не могут сообразить. Я уже говорил об их обезьянничании. Всё у них слепки. Высшая цель — не изобретение Турчина. Это Царствие Небесное, Царствие Божие, выполнение воли Божьей.

Великая Эволюция неотъемлемой частью «входит в мышление ученого, особенно физика, биолога, кибернетика» (с. 159). И эти жрецы науки будут судьями, потрошителями всего, чем обладает человечество. У них все переосмысливается, например религиозные чувства. Переосмысливание религиозных чувств — это уже работа мозга. Нельзя чувства заменить мыслями. Это совершенно разные области. Турчин хлопочет о том, чтобы религиозные чувства или их переосмысливание были современными. На современном языке, может быть, нужно объяснять некоторые Божественные откровения, приближать их к нам, облегчая чтение книги Божественного Бытия. Это другое дело. К вере это не имеет отношения. Можно верить без этого, и даже лучше верить без этого. Но наш ум любознателен. В борьбе с безбожием, для того чтобы утвердиться в вере, чтоб не сомневаться, не колебаться, полезно излагать Божественные истины с помощью открытий науки на уровне эпохи. Я это и делаю. Но это не значит, что такое изложение в какой-то мере вытесняет религиозное чувство. Если человек принимает мое объяснение — это еще не вера. В грандиозное величие Бога он должен верить. Мы познаем только несколько малюсеньких лучей Бога. Они нам просто помогают в Него верить, но не заменяют веру. А Турчин хочет переосмыслить религиозное чувство. Но чтобы его переосмыслить, надо сначала осмыслить, что есть Бог.

На странице 161 Турчин никак не примирит догмат с критическим подходом науки. Да при чем это? Какой бы ты ни занимался наукой, у тебя есть какие-то положения, в которые ты веришь, хотя сам их экспериментально не проверял. Первый, второй, третий законы Ньютона никто экспериментально в свое время не проверял, да и сейчас каждый их учит по учебнику. Тем более Божественные откровения; попробуй их проверь. Но люди великой святости, великого гения к ним приобщились, и они нам показывают путь. Вот в чем мудрость, а не в том, что каждый мудрец будет проверять Божественные откровения. В свое время Лютер угостил своих протестантов их проверкой, и в результате протестантство разбилось на сотни сект.

Свою науку, физику, новую физику микромира — будто другой физики уже нет, — Турчин пихает в общество (с. 163). Это же самая пока неизученная часть науки. Надо брать из науки реперы, узловые точки, в которых мы совершенно уверены, на которые мы можем опираться. Здание делается на фундаменте, а не на болоте. Болото надо осушить и найти там твердые точки. На этих твердых точках, установленных строго наукой, например на универсальных законах природы, мы можем создавать общество или, во всяком случае, помогать его создавать. Это же бред на самых рыхлых, самых неизученных еще местах, которые колеблются, как волны морские, на зыби что-то строить, чуть ли не новое общество. Мы знаем, как ведет себя пространство и время в микромире, но если мы частичные наши соображения возьмем и перенесем на общество, то построим сумасшедший дом.

Для Турчина кибернетическое мышление — всё. Вот и великолепно: ты кибернетик и занимайся кибернетикой. Вот я — механик, но я же не переношу механику на общество, хотя это легче сделать. Механика основана на твердых законах соотношений работы, энергии. Действительно это можно бы перенести на общество, и это пытались сделать. Но с какой стати всюду пихать установки механики? И не нужны они для того, чтобы заниматься обществом! Для этого имей другой арсенал. Хотя мы знаем заранее, что законам механики подчиняется все, что в физическом мире существует и имеет массу покоя.

Сама кибернетика взята с человека; она копирует человека. Обратная связь, память, программы — это все работа души-мозга, ничего больше. Кибернетики об этом забыли или просто не знают, что душа есть, и теперь на человека переносят поведение машины.

Прекрасно, что Турчин часто тоталитаризм ругает. Но он не понимает, что сам тоже ведет к тоталитаризму, что у него дорожка та же самая. Пышные фразы, которые он употребляет, — еще более губительный путь ко всем страшным явлениям в обществе, и негодяям еще легче прятаться за такую фразеологию. Она нужна для того, чтобы обманывать людей, для того, чтобы им пыль в глаза пускать, для того, чтобы объяснять преступления. А он придумал еще более удачную вещь: совсем прятать концы идеологии и говорить на языке, который еле понятен людям. Еще кое-как людям понятны слова и словосочетания «количество», «качество», «борьба противоположностей». Язык человеческий. А «метасистемный переход», «интеграция личности», «кибернетические обратные связи» будут употреблять несколько десятков ученых, да заучат эти словосочетания несколько тысяч негодяев, чтобы прятать за них свои преступления.

Конечно, раз Турчин — физик, он не может обойтись без моделей. Раньше общество уподобляли газам; отдельные частички, атомы, представляли собой модель человека, а газ или жидкость в сосуде — общество. Вот примерно на таком элементарном уровне это себе представляли. На кибернетическом уровне на первом плане — мысль; прежде всего, у нас есть система, подсистема, высшая система, между ними связи, управление — и получается модель общества. Но это — модель человека. Отбрось словеса и исходи действительно из человека. Скажи, что модель общества должна подражать человеку, а вовсе не какой-то машине, о которой еще сами кибернетики не договорились, не знают, что эта машина окончательно из себя будет представлять. Одни говорят, что у машины есть ощущения, другие говорят, что у нее их нет. Одни говорят, что машина мыслит, другие — что нет. Одни говорят, что эта машина может сама себя воспроизводить, другие над этим смеются.

Давайте говорить о человеке. Живой человек — это вещь наиболее изученная. Вот с него и надо делать модель общества. Кстати, между человеком и обществом самая тесная связь, а не между грудой железа, электронных частичек и человеком. Это же какая-то дичь опять. Фразеология — это идеология. Вот, например: «новый уровень иерархии, управляющий высшим уровнем организации интегрируемых подсистем» (с. 167). С такими подсистемами мы далеко не уедем.

«Учение Христа — путь к социализму» (с. 168). Откуда Турчин это взял? Он должен изложить хотя бы основные аксиомы своего положения. Просто болтовня. Один переписывает с другого. В наши дни мировоззрение «христианства стало препятствием для дальнейшего движения». Чему же оно препятствует? «Социалист должен рассматривать христианина как своего предшественника» (с. 168). Господа, вы сначала сделайте модель, договоритесь, что такое социализм, постройте его хоть на каком-то малюсеньком островке, изучите его, пригласите нас. Вот тогда вы будете иметь право предполагать, что христианство устарело и вам мешает. Но я думаю, что именно вы со всей вашей современной фразеологией окажетесь самыми устарелыми и жалкими людишками восемнадцатого века*.

* Восемнадцатый век — век просветителей и деистов, подготовивших Французскую революцию.

Есть у Турчина и здравые мысли, потому что с человека взята кибернетика. «Попытка осуществлять интеграцию организованных систем, начиная не с верхнего, а с нижнего или среднего уровня иерархии управления, в частности с экономического уровня в случае социальной интеграции, — это кибернетический абсурд» (с. 169). Это совершенно ясно. Но зачем весь этот кибернетический туман напускать? Повторяю: исходи из человека. А что такое человек? Человек — это душа и тело. Что такое христианство? Это наука о душе и ее соотношении с телом. Это все прямые вещи. А нам предлагают путь от человека к машине, от машины к каким-то социальным системам и от них к человеку. Предлагают тебе ехать не прямым путем, куда надо, а всегда через Северный полюс.

Отношение Турчина к религии очень мне напоминает отношение к ней авторов «Гуманистического Манифеста — II»*. Надо отметить, что Маркс, чтобы себя возвеличить, назвал прежних социалистов утопистами, прежних материалистов вульгарными, свой марксизм диалектическим, свой социализм научным. В сущности, по той же схеме действует и Турчин. Он находит в марксизме — нетрудно это сделать — всякие ошибки, преступления и показывает, что у него является религией, что — политикой. Так что критическая сторона у Турчина часто на уровне. Но все это делается им для того, чтобы расчистить дорогу для своего социализма.

* См. ниже статью «О Гуманистическом Манифесте — II».

Религия возникает на основе Божественных откровений. У Турчина — на ровном месте. Религия должна содержать в себе элементы безошибочности от проникновения к нам из трансфизических миров посредством одаренных людей огромных драгоценных идей, которые собираются и проверяются в течение тысячелетий. Турчин не понимает этого; все это ему кажется ненаучным. Но наука не только то, что в пробирках и колбочках, а то, что пронизывает идея Создателя, разум Создателя. К этому должна стремиться настоящая наука, и на всех своих этажах она невольно к этому приходит. Поскольку Турчин отбрасывает Божественные откровения, остаются какие-то догматы, кем-то придуманные, и он их заменяет своими квазидогматами. Для него это вполне закономерно.

«Иерархия в той или иной форме необходима для организации больших систем. Это — закон кибернетики, и от него никуда не денешься» (с. 171). Иерархия существовала в человеческом обществе на всех его этажах, которые доступны нашему пониманию. Какой-то родоначальник был даже в племенах; уже там были жрецы. При чем тут кибернетика?

Обществу Конта в виде гигантского часового механизма с иерархией зубчатых колесиков Турчин противопоставляет «структурно-функциональный параллелизм» кибернетической системы (с. 172). Это значит, что каждый этаж занимается какой-то отдельной функцией; в верхнем этаже функция более сложная, чем в нижнем этаже, но каждый новый этаж не мешает предыдущему, не перекрывает его функций; взаимно функции друг другу помогают. На такой основе должно быть построено общество. В общем-то это правильно, так устроен человек, так устроена живая природа. Опять это не кибернетика, модель взята с живого человека.

Правильная мысль: «правление закона — одно из величайших изобретений человечества» (с. 174); «общество, где управляет закон, а не люди, дает нам пример структурно-функционального параллелизма». Есть люди, «которые толкуют закон и следят за его исполнением». Их управление определяется не волей, а правами и обязанностями (с. 174). Это совершенно верно. Эти мысли в основе «Общества Независимых», но они меньше всего взяты из кибернетики. Они взяты из человеческой природы и природы общества, из ее хороших образцов. Верны и следующие соображения: «Организация управления — задача чрезвычайно трудная и творческая [...], нужно построить иерархию понятий и параллельную ей структурную иерархию [...]».

«Для пресечения злоупотреблений многие организации вводят дополнительный уровень в своей структуре, который не отдает руководящих распоряжений, а только контролирует деятельность других уровней» (с. 175). В Обществе Независимых на этом создана его защита. Турчин считает, что контролирующий орган не должен быть слишком близок к контролируемому органу. Тоже верно. Поэтому в Обществе Независимых служба защиты — это совершенно надстоящее общество, организация, «тема», используя термин Турчина.
«Стремление уничтожить рынок путем государственных декретов — типичное социалистическое варварство, результат механистического мышления и полного непонимания основных черт эволюционного процесса» (с. 176). Это все так. По его словам, кибернетика стоит за рынок. «Для кибернетика разрушение рынка или «буржуазного» права — такое же варварство, как разрушение машин и железных дорог» (с. 182).

«Стать выше собственности [...], собственность есть просто форма управления предметной компонентной цивилизацией [...]» (с. 184). Турчин считает, что путем реформ можно собственность изжить. Здесь выпирает теоретик, не знающий ни жизни, ни обстановки на производстве, ни положения рабочего. Веками доказано, что собственность — это источник независимости человека. И мы будем за нее бороться. В будущем социализме господаря собственность будет устранена. Пусть он в нем и живет.

Государство как инструмент социальной интеграции, который всегда необходим (с. 185). Это хорошо. Как мы знаем, социалисты на словах против государства, но Турчин считает, что государство все-таки необходимо. Раз он за управление, за иерархию, тут уж без государства никуда не денешься.

Для Турчина социализм — это интеграция и свобода. Интеграцию он понимает как сложную иерархию, взаимозависимость систем, обратные связи, управление одной системы посредством другой. Это — элементы, которые требуют дисциплины, подчинения. И свобода в этих условиях будет занимать весьма подчиненное положение. Надо четче было определить, что такое свобода. В этом отношении вообще путаница происходит. В Свободном мире надо относиться очень внимательно к этому понятию.

«...социализм — это явление культуры, это религия и способ жить в соответствии с этой религией» (с. 194). Турчин и подобные ему авторы — бессовестные люди. Чтобы пропихнуть свою систему, они не стыдятся ее захваливать, предлагают необоснованные определения, названия — словом, охмуряют людей. Вот так просто нам говорят: иерархия и свобода. А почему не иерархия и братство, не иерархия и равенство по части богатства?

«[...] иерархия — это организация, это структура. Большие системы не могут быть организованы иначе как иерархически. Антитеза иерархии — это хаос, беспорядочная куча, толпа, а не свобода» (с. 204). Хорошо сказано.

Турчин сам признает, что его представление о социализме крайне неконкретно (с. 208). Неконкретно, потому что он дает все в философском плане. Необходим, как считает Турчин, такой уровень мышления, потому что у людей в голове философское представление об обществе, о том, чего они хотят, к чему они стремятся. Это очень опасная точка зрения. Вместо того чтобы исходить из какой-то конкретной проверенной модели, он пускает мыльные пузыри. Это самая страшная вещь, когда в голове вздор, не проверенные на деле идеи, непроэксперименти-рованные, нежизненные, ненаучные. Такие идеи — как туман в голове у человека. И этот туман как раз приводит людей к террору, к уничтожению себе подобных. Надо идти от конкретной кибернетической модели. Сделайте такую модель, проверьте ее, проверьте на себе, проверьте пару десятков лет, — тогда можно создавать какую-то философию. Но безумие начинать с философии, причем очень туманной, и толкать людей на то, чтобы они это экспериментировали на себе самих и на своих детях.

Турчин против революции (с. 211). Он считает, что «разрушительный взрыв, катаклизм наподобие революции 1917 года [...] наверняка принесет с собой неисчислимые жертвы» и вряд ли поможет «построить лучшее общество». Следует понять, что прежде всего любой ценой надо освободиться от этого режима. Что бы мы затем ни построили на человеческих основах, будет заметно лучше, неизмеримо лучше, чем то, что там сейчас.

Слава Богу, что он за борьбу идей (с. 211).

На странице 212 Турчин объясняет, что еще в первом варианте этой книги он был против борьбы за многопартийную систему в условиях Советского Союза. Он предложил рассматривать «коммунистическую партию в перспективе как интеллектуальный и духовный интегратор общества, действующий в условиях широких гражданских и политических свобод». «[...] желая подчеркнуть открытый и конструктивный характер» своей работы «Инерция страха», он послал ее в журнал «Коммунист». Самое отвратительное у диссидентов, что они спасают свою шкуру, занимаются самоцензурой и невольно этим укрепляют власть, с которой якобы борются. В защиту своей единой системы он предлагает, чтобы политика брала пример с науки. Наука единая; «деление на партии в науке» было бы для нее, для ученых оскорблением. Она разделена на свои отделы, на свои этажи. В таком духе надо построить политическую систему. «Когда ученый делает открытие», то остальные собратья и сотоварищи «бросаются проверять или перепроверять его сообщение в надежде» уточнить его открытие. «То же явление будем наблюдать и в политике, если она будет устроена по образцу и по опыту науки» (с. 216).Политика и наука настолько разные области, настолько разные там люди, что это совершеннейшая маниловщина. Ученые должны заниматься наукой, а политики — политикой. Политикам надо помочь. Это совершенно верно. Все силы Службы защиты Общества Независимых должны им помогать, но не для того, чтобы политику научно организовать, а для того, чтобы на нее оказать блатородное влияние. Это совсем другая картина. Вовсе не по принципу науки надо строить политику — ничего хорошего из этого не получится, и мы не найдем принципов, уничтожающих зависть, стремление к власти и карьере. Политические науки в Советском Союзе несоразмерны с наукой; это — гибель науки.

У Турчина все на аналогиях построено. Можно ли пользоваться аналогиями, в каких случаях, когда это законно? Я остановился на этом в работе о Павлове*. Политика — это борьба интересов, в какой-то мере — руководство обществом, цель которого — выполнение законов. Зачем открывать новые законы? Если хорошие законы действуют, их надо выполнять и к новому закону подходить не как к какому-то открытию, а как к какому-то вынужденному обстоятельству. Обстоятельство должно продиктовать новый закон, или опыт должен к нему подвести. Ничего общего с наукой здесь нет, никаких открытий не нужно делать. И никаких аналогий нет. Если общество будет меняться, то оно будет меняться постепенно, оно будет подготовлено к этому, наметятся новые точки осцилляции мира-маятника. Наука может этому помогать. Но нельзя строить общество и политику на принципах науки.

* См. «В поисках заменителя души» (т. 3).

«Существует ли нереволюционный путь демократизации? Я думаю, что существует. Путь реформ означает [...] четкое разграничение борьбы за власть и борьбы за идеи и отказ от борьбы за власть в пользу более успешной борьбы за идеи» (с. 225). Такую канитель надо в Академии наук разводить. Это несерьезно. Ни реформа, ни революция. В духе конвергенции Сахарова.

Турчин считает, что попал бы в дореволюционной России в конституционные монархисты, потому что ему нужен, с одной стороны, прогресс, а с другой — структура власти (с. 227). Это разумно. Но «[...] изначальная вина», по его мнению, «лежит на царской власти, [...] советское государство идет по тому же самоубийственному пути» (с. 230).

Главка «Инерция страха» (с. 230). «[...] постепенная демократизация, давление снизу и способность к реформам наверху, не выполняются у нас, в сущности, [...] из-за инерции страха, вошедшего в нашу жизнь при Сталине. Страх, который парализует общество, — это страх сталинских жертв, страх, испытываемый властью, — страх самого Сталина».

Если не сменить управления, «то это приведет либо к полному окостенению с неизбежным разрушением от внешних причин, либо к революционному взрыву изнутри» (с. 232). Разумно. Ничего другого не нужно ожидать, никакого другого изменения не будет. Представители правящего слоя не хотят менять свою власть. Вернее всего, что они пойдут на военные авантюры и очень успешно двинутся в этом направлении. И ни о какой демократизации они, конечно, не думают, а, наоборот, хотят всех других превратить в рабов.

«Идея свободы личности — великая идея, лежащая в основе западной цивилизации» (с. 244). Запад нерешительно действует «в распространении этой идеи». Это «свидетельство кризиса западной цивилизации, кризиса веры». Это все верно. Америка и Франция предают своих союзников. О какой свободе личности, о какой защите прав человека можно говорить, когда одну страну за другой бросают в пасть коммунизма?

Советский режим заживо погребает непослушных (с. 247). На себе это испытал.

В Думе* книжку Турчина разобрали бы по косточкам, то есть систематизировали бы все высказывания, извлекли бы все мысли, отделили бы мусор, схожие мысли соединили бы, сделали бы из них соответствующие выводы. Структурный анализ книги позволяет понять, мусор ли данная строчка, или она дает совет. Тогда становятся ясными и схема построения книги, и идеи, которые положены в ее основу, и верные идеи, и ложные идеи.

* Речь идет о Думе Общества Независимых.

Я не делал полного структурного анализа этой книги. При первом ее чтении подчеркнул то, что мне показалось интересным, значительным или конкретным. При повторном чтении я отметил тоже некоторые места. И наконец, когда я взял в руки эту книгу в третий раз, подверг подчеркнутые места какому-то обсуждению заново. Я не претендую на то, что охватил здесь все замечания, но думаю, что общая картина вырисовывается, потому что из каждой главы взял наиболее существенное. И если я даже что-то упустил в одной главе, то оно должно перекрываться ходом мысли в других главах и в итоге дать достаточно обстоятельную оценку этой книги.

Смысл советской пропаганды в том, чтобы всячески человека оглушить. Пускай даже ерунду по радио передают и он сам знает, что это ерунда и давно в это не верит, но, поскольку изо всех щелей прет эта «информация», деться от нее некуда. Человек перестает думать; он отвыкает, избавляется от привычки думать. На работе надо было как-то думать; пришел домой — теперь голова свободна, получай готовую пищу. Не надо человеку ходить в церковь. Вот в этом и смысл пропаганды.
У религиозных евреев — субботний день. Как тысячу лет тому назад было, так и сейчас: в субботу нельзя работать, но можно думать, размышлять о Боге. Мы же тормошимся. Даже здесь на Западе, где уж такой мощной пропаганды нет, все равно люди находят себе тысячу занятий: кино всякое, развлечения, отвлечения, гости. Нет у нас такого дня, чтобы мы немного беседовали с Богом. Ну, сходим в лучшем случае на мессу или на литургию, и этим все более или менее ограничивается. А вот такого дня, чтобы читать Евангелие, думать, разговаривать о хорошем, что-то не замечал я на Западе. Возможно, это существует в каких-то менее заметных объединениях, в монастырях или у продвинутых в духовном отношении церковных людей. Но нет этого совершенно у людей среднего уровня, что очень плохо.

* * *

В № 39—40 «Современника»* — статья Петра Болдырева о монархии и аристократии. «[...] идея правящего меньшинства лучших вряд ли вызывает какие-либо серьезные возражения», — пишет Болдырев. Но он считает, что идея самой власти, принцип господства и подчинения не подходят лучшим. Это совершенно неверно. Аристократия — министры, высшие государственные деятели — считала власть необходимостью, но делала эту власть терпимой, милосердной, карающей настоящие преступления. Ничего не надо выдумывать. Зачем нам снова заниматься неведомыми хитросплетениями ума и потом провалиться, когда у нас уже есть проверенный на деле принцип. Министр из хорошей семьи, хорошо подготовленный, получивший хорошее воспитание в принципах христианства, оставлял след в христианской культуре. Гёте, Томас Мор — образцы такого министра, великолепно ведущего дело. Избрать очень легко такого человека, но такие люди не каждый день рождаются. Ну что ж! Будут, значит, поплоше, похуже. Если есть монарх и у него хороший совет — дума, то министр очень быстро может быть сменен. Он будет министром, пока хорошо ведет дело, совершенно не зависит от какой-то толпы, не подыгрывает тем или иным людям. Ерунда, что лучший не хочет подчиняться и не хочет себе подчинять. Одним словом, есть разные лучшие люди. Есть лучшие артисты, есть лучшие теологи, каждому свое. Теологу, философу, может, и не нужно заниматься государственными делами. Но если он лучший среди правителей, то, конечно, понимает необходимость власти и вовсе не будет ее бросать в грязь; да ему и не позволят это сделать в хорошей монархии.

* Журнал, издававшийся в Торонто с 1960 года.

Вечный вопрос, кто будет судить, лучший ли он или худший, возникает и у Болдырева. Обычно вы очень быстро находите хорошего врача-специалиста, когда заболели раком. Для этого есть не только реклама, но способы узнавания: консультации, опрос, молва. Одним словом, хороший специалист всегда известен. Люди с хорошими задатками, будущие хорошие правители, тоже себя проявляют, сначала на небольшой работе, потом на более ответственной. У людей глаз наметан; нельзя сказать, что одних только дураков выбирают. Но хороший министр требует еще хорошего окружения. Можно самого хорошего человека поставить в министры, но, если он будет окружен предателями, изменниками, всякое его решение может пародироваться, изменяться. Так было с Николаем II в последнюю эпоху его существования.

У каждого человека — свое дело. Для музыканта это музыка, для ученого реализация его познаний зависит от того, что он предлагает, как он преподает, для государственного человека важно, как он ведет дело. И найти человека, умеющего хорошо вести дело, гораздо проще, чем хорошего философа, хорошего теолога, хорошего ученого. Если с философией, теологией, наукой справляются, и не дураки ими занимаются, почему же выражать сомнения, когда речь идет об управлении государством?

Болдырев приводит мнение Бердяева и неокантианца Виндельбанда о том, что управление, подборка управляющего не представляют собой только естественный, временной процесс, но в нем проявляется и метафизическое, вневременное содержание вечных ценностей. Безусловно так. Это говорит в пользу хорошего выбора. Если раньше в значительной мере этот выбор был произвольным и зависел от интриг, сплетен, козней, действий различных партий, то вполне реально выпестовать людей, которые будут вне этих обстоятельств. Ведь это в русской монархии черт-те что творилось в последнее время, а в Австро-Венгерской империи была чистая атмосфера, да и в германских королевских дворцах тоже неплохая. Ибо и Австро-Венгерская, и Германская империи были просвещенными монархиями, которые сменили дурные формы монархии. Зачем же нам равняться по дурным формам? Давайте о хороших говорить. Хорошая монархия может обеспечить хороших правителей, их смену и замену, и их резервуар иметь. Речь идет не об ангелах идеальных, а о хороших правителях, которых вполне может каждое поколение дать. И среди них нужно выбирать.

Болдырев не прав, когда говорит, что вроде плохо, если аристократия превращается в правящее сословие. Наоборот, это очень хорошо. Если аристократия как правящий слой способна давать нужных руководителей, то это как раз то, что нужно.. В аристократической обстановке их можно скорей правильно воспитать. Плохо, если будущий правитель неправильно воспитывается, например на каких-нибудь итальянских идеях. Здесь опять-таки надо иметь глаз да глаз. Из семей, пропитанных ими, не брать людей для правления, а черпать из других источников. Надо иметь хорошие закрытые учебные заведения типа лицеев, где действительно воспитывают настоящих государственных деятелей. В свое время Оксфорд поставлял управителей. Если семьи неважные, а юноши хорошие, то можно из них очень хорошо приготовить того, кого надо.

Правящее сословие должно быть. Оно было и себя оправдало. Но сейчас речь идет о создании рыцарей духа. Сейчас аристократии, в сущности, почти не осталось или очень мало осталось. И среди нее достаточно ловких людей, которые всякие революции устраивали. Нам такая аристократия совсем не нужна. Нам нужна аристократия духа. Будь из любого сословия, но душа чтоб у тебя была благородная, чтоб ты был рыцарем духа. В свое время Римская католическая Церковь породила рыцарство, а вовсе не аристократию.
Монархия, скорей всего, обеспечит нас и традициями, и своими высокими идеями, и правильным естественным положением, и возможностью обеспечить закрытые учебные заведения первоклассными преподавателями для узкого круга людей. Не будем устраивать единую советскую школу.
Рыцари духа смогут создать этический контроль, который создаст гарантии, обеспечивающие конституцию Общества Независимых. Как подбирать людей в рыцари духа? Я достаточно говорю об этом в «Обществе Независимых». Обратимся к рыцарству, к рыцарским орденам. Вспомним, как в них подбирали людей, как выкидывали тех, кто не подходит. Когда что-то новое делаешь, надо всегда опираться на проверенное старое.

В монархии и бюрократия уместной становится. Бюрократия необходима, это скелет управления; никуда не денешься, в управлении чиновники — специалисты. Этих людей тоже можно воспитать, подчинить определенным строгим правилам; им нежелательно быть выкинутыми из своего сословия, и они обеспечивают самое лучшее руководство и, конечно, контроль. Если при этом будет еще этический контроль, то Общество Независимых сможет как часовой механизм работать.

«Неограниченная монархия ведет к тоталитаризму», — пишет Болдырев. Слово «тоталитаризм» придумано только теперь, появилось оно после появления безбожных диктатур. А в прежние тысячелетия были монархии. Были и тирании, но они очень быстро кончались; тиран тоже обычно плохо кончал. Зачем же переносить наше теперешнее состояние и вешать ярлыки нашего дня на монархии, которые прекрасно без них обходились в прошлом? Болдырев приводит формулу Аксакова: «Народу — сила мнения, сила власти — правителю». Не Аксаков ее придумал. Безусловно, идея самого самодержавия — это власть. В Обществе Независимых исполнительная власть должна быть самодержавной, то есть она должна действовать без всяких тормозов на благо народа, страны. Тормозом будет только конституция Общества Независимых. Не задевайте этой конституции, действуйте в ее рамках, но решительно, смело, на благо всего народа. История показала, что такое исполнительная власть, ее хорошие и плохие образцы. Можно этим руководствоваться и правила выработать в отношении исполнительной власти. А вот для того, чтобы была формула «народу — сила мнения», чтобы народ был советником, можно предложить на основе микробратств создавать местные управления и самоуправления, города-крепости и давать в Думу достойных их представителей. Я думаю, что создание самоуправлений будет правильной формой правления. Если не хватит у них сил для руководства, им из центра пришлют губернатора, нужных людей. При самоуправлении будет соответствие силы мнения народа и силы власти правителя. Одно будет дополнять другое.

Бердяев придумал профессиональные цеховые объединения, которые должны потом выродиться в духовные рыцарские профессиональные ордены. Это очень интересная, стоящая мысль, и она вполне укладывается в Общество Независимых.

Совершенно согласен с Болдыревым, что парламент подтачивает общество. Нам нужен не парламент; нам нужна хорошая исполнительная власть и советники Думы. Но должна быть Дума, которая не разрушает устоев, отвечает на поставленные вопросы, предлагает, а не требует и, главное, не становится говорильней.

Правильно считает Болдырев, что идея монархии как государственной формы уникальна. «Это власть, которая мыслится как бы «не от мира сего», хотя и для этого мира, взятая из среды этого мира [...] как власть вполне земная — она также и от имени воли народа, пожелавшего власти Помазанника Божьего». Можно и с этим согласиться.

Далее Болдырев говорит, что аристократия, даже не включенная в государственную структуру, служит нормативным элементом общества. Тем самым она представляет собой какой-то голос осуждения, голос совести. При этическом контроле это не так уж важно.

__________

В этом же журнале ее редактор Александр Гидони пишет о создании «Форума». Кажется, это единственный журнал, который додумался до того, чтобы дать все-таки людям возможность свободно высказываться. Этот «Форум» можно будет использовать, если он, конечно, не закроется.