Лекция в Бретани. Рыночные отношения в мире идей

Лекция в городе Фужер была задумана еще летом. Наш знакомый аптекарь из Сен-Мало, Клод Метель, связан был каким-то образом с этим городком в Бретани и говорил о нем как о коммунистическом гнезде, куда даже ездит Марше. Про себя я подумал: «Хватит тебе, Панин, всюду соваться в самые горячие места. Почему бы всяким господам диссидентам не съездить разок: провести лекцию без охраны, без защиты да в темный вечер, в двенадцать часов ночи, уйти после нее одному. Лишнее делаю, что соглашаюсь». Я прочел больше двухсот публичных лекций, сопровождавшихся дебатами, во всяких переделках бывал, всего повидал и, может быть, уже выполнил свой долг. Но поскольку этот человек был к нам как-то расположен, я все-таки согласился.

Потом, когда мы поехали в этот городок, в полутора часах езды на машине от Сен-Мало какие-то уточнения пришли. Оказалось, что это не такой уж коммунистический район. Положение там было интересное: район католический, но марксизованный, то есть под очень сильным марксистским влиянием. На больших обувных фабриках были, думаю, плохие хозяева. Патрон плохо работает — рабочие плохо работают. Началось разгильдяйство, качество перестало быть хорошим, покупать изделия перестали. Уровень заработков во Франции ведь очень высокий. По сравнению с Италией или Испанией в два раза больше надо платить рабочим. А переучиваться ли, строить ли новые фабрики — решают коммунистические профсоюзы, для которых важно, чтобы были разруха и недовольство. Поэтому они искусственно создали на этих фабриках очаг неудовольствия. И хотя из этого второго сообщения я понял, что коммунизм там не пустил глубоких корней, у марксистского католицизма было большое число приверженцев.

Пришлось прочесть три лекции: две — выпускникам религиозной школы и одну публичную вечером. Все бесплатно. Кстати, больше половины лекций я прочел бесплатно. Много раз я себе говорил: «Хватит, хватит, уже столько раз ты так делал. До конца дней своих можно больше ничего бесплатно не делать». Но всегда жизнь поворачивается так, что мне или неудобно, или невозможно, и поэтому я больше не зарекаюсь. Нужно будет — буду еще читать лекции бесплатно. Но вообще буду ставить побольше препятствий, потому что так тоже невозможно.

На все вопросы, конечно, я дал нужные ответы и ушел оттуда с чувством выполненного долга. На прощание священники даже сказали: «Мы думаем, теперь в нашем районе с марксизмом в церкви будет покончено. Во всяком случае, попы, которые еще до вчерашнего дня выступали открыто с проповедью марксизма, больше в церквах этого себе не позволят». Если это так, то я очень рад.

Я очень внимательно следил во время лекции за учениками — подростками лет семнадцати-восемнадцати, даже двадцати. Это не дети, они уже соображают и знают, что надо быть осторожными в вопросах, которые задают (как всегда, я настаивал все-таки на письменной форме, так легче для меня было понимать), и замечаниях по ходу дела. Когда они уже расходились, разгорелся спор. Одна девушка с очень красивыми глазами подошла ко мне и спросила: «Скажите, если в семьдесят восьмом году придут к власти коммунисты, вы уедете из Франции?» Я ей говорю: «Знаете, если меня заберут в первую же ночь, когда придут коммунисты, то тогда придется умереть, как достойно христианину. Если французы объединятся и начнут драться против этих завоевателей, возводить баррикады, я буду с ними и среди них. Но если я обнаружу их полную трусость, полную растерянность и полное предательство, извините, мне с ними не по пути. Я поеду туда, где буду полезен, где смогу сделать что-то для отпора коммунизму».

Характерно, что из всего этого городка, где довольно много церквей и священников (не забывайте, что это католическая местность), нашелся только один священник — маленький человечек, молчаливый, двух слов не сказавший за весь вечер, — который в этих условиях проявил мужество, оказался способным пригласить к себе Паниных. В общем, впечатление, что народ запуган, как запуганы были ученики в городе Фужере.

___________

Уже по приезде из Бретани у Иссы лекарство вышло, и я пошел за ним к Марку Бише*, с которым был в хороших отношениях. В течение целой недели чуть не каждый день я ходил за этим лекарством, а его все еще нет почему-то. Наконец в субботу застал молодую женщину, которая помогает в аптеке. С возмущением я ей сказал: «Целую неделю вы не можете исполнить заказ. В чем дело?» Тут она из себя выдавила: «Центр, который распределяет лекарства, объявил забастовку». Самим аптекарям, людям, с которыми я в хороших отношениях, было стыдно это сказать мне. Свое возмущение я не мог сдержать. «Ну хорошо, в моем случае человек страдает головной болью неделю, но от этого не умер, слава Богу. Но есть же люди, которым нужны лекарства при диабете, сердечных заболеваниях. Как же так можно? Это же негодяи». (Ну, слово «негодяи» я не сказал, по-французски что-то более мягкое получилось.) Вот до чего довела Францию марксистская безбожная система.

__________

Многие говорят мне: «Вы должны дать temoignage** - свидетельствовать о вашей жизни, о Советском Союзе. Это самое главное». Подтекст враждебный: «Вы нас ничему научить не можете, мы сами умные, а вот вы только расскажите, как бывалый человек, о том, что из себя представляет эта система».

* Аптекарь из города Шавиль, подписчик на журнал «Шуа».
* Свидетельство (франц.).

Такой взгляд на вещи можно понять. Во-первых, все-таки обидно французам, что из варварской страны приезжают и начинают их учить уму-разуму, да еще в резких выражениях, как я это чаще всего делаю. Во-вторых, результат каждой лекции — это очищение атмосферы, полный разгром представлений, с которыми люди пришли, которые проявились в их вопросах. У людей остается в памяти и в чувствах, что они получили немедленные, точные, ясные, категорические, всегда совершенно однозначные ответы безо всяких «меканий-беканий», без «нельзя сознаться, нельзя не признаться». Это, конечно, производит глубокое впечатление. И действительно после такой лекции какой-то слой избавляется в значительной мере от пропагандистской заразы.

Но только люди не понимают причину этого эффекта. Они думают, что это происходит оттого, что я им так складно рассказываю что-то из своих воспоминаний. А дело не в этом. Можно найти красноречивых людей, которые в десять раз лучше расскажут. Люди не замечают того, что temoignage только фон, возможность для меня извлечь какие-то ценные выводы, сделать обобщения. Я все основываю на моих взглядах. Все построено на очень твердом фундаменте, и этот фундамент дает возможность выжженную полосу за собой оставлять. Вот этого они не понимают. Но поймут потом. Если не поймут на моем примере, поймут на примере тех, кто будет вслед за мной продолжать эту работу.

Мой вклад представляет собой стройную, последовательную, логичную систему: философия, политэкономия, Общество Независимых, этические принципы людей доброй воли, критика марксизма, атеизма, гуманизма и всех других «измов», защита религии, христианства. Найдутся силы, которые ее разглядят, когда потребность будет.

___________

Рыночные отношения целиком перекочевали в мир идей, в мир умственных построений, взглядов, утверждений... Чтобы мыло продавалось, обязательно этикетка нужна, обертка и тому подобное. Точно так и здесь. Как для мыла. Будь ты семи пядей во лбу, но если ты не сидел в сумасшедшем доме и о тебе Международная Амнистия не беспокоилась, то никто твои работы не будет ни читать, ни смотреть; можешь подохнуть с голоду. Сгинешь ты, и сгинут твои работы. В этом обществе могут выдержать люди железной воли, с огромным терпением и которым Бог помогает. Без этого здесь хуже, чем в джунглях.

____________

Западу надо кричать SOS — до такого состояния довел он свою систему. Наталкиваешься на стену. Тебя не хотят слушать, в крайнем случае улыбаются. Никто не спорит и не соглашается, а просто пожимают плечами: ну что с него взять. Это же катастрофа. Значит, здесь можно проникать куда-нибудь с помощью всяких подачек, уступок, как в Советском Союзе. Кроме того, здесь еще нужно идеологию соответствующую исповедовать, хорошо поклониться диаволу, принять причастие буйвола*. Если ты пойдешь по левым кругам, будешь им подслуживать, поддакивать, тогда, может быть, тебя еще выслушают. А так — скандал. Не пробовал еще в Академию наук обращаться. Надо будет сходить туда, когда буду с моими работами закругляться, и сказать: «Так и так, у меня есть открытия». Но уверен, что опять мне скажут, что все в моих работах устарело или слишком ново и несвоевременно. Ведь Французская Академия сто лет не признавала гипноз. Тогда это были еще цветики, а сейчас они дали обильные плоды: видимо, нужны только вещи, которые дают непосредственно деньги для бизнеса. Какие-то предприимчивые люди здесь соображают, на каких вещах можно деньги заработать, и тогда это облегчает их реализацию. Но если ты никаких денег не сулишь, а, наоборот, еще бередишь привычные представления ученых, что может отразиться на их положении, отколоть от них учеников, — скандал, тебя съедят. И все шито-крыто. Вот в чем ужас этого положения. Вот и оказался я без какого бы то ни было признания и без копейки денег.

Могут сказать, что таково человеческое свойство. Но шло дело к другому. Даже в Средние века наука была более благородной. И неужели в старой России русский академик позволил бы себе, не прочтя работу, сказать, что это ерунда?

* Генрих Бёлль в романе «Бильярд в половине десятого» противопоставляет причастие буйвола как злой силы нацизма причастию агнца.

Если речь шла бы у меня об одних магнитных полях, можно было бы сказать, что попались такие ученые, к которым я обращался, которые не разобрались. Но вот четыре года выпускается наш «Шуа» с разносторонними статьями о политике, политэкономии, религии, марксизме, атеизме. Нет к нашему журналу интереса. Какая-то апатия, спячка, лень обуяли людей. Какие-то холодные люди. Они могут собраться во время обеда, поговорить, пошутить, и все на этом кончается. Еще они следят за модой, чтобы невзначай не попасть в реакционеры.

Какого-нибудь бедного человека с его предложением затрут в этом обществе, если он не принесет денег непосредственно и на него кто-нибудь не клюнет. А если он в моем положении, если его хотят какие-то силы за его взгляды уничтожить, то они его уничтожат. Эта технология уже сотни лет как отработана. Работы для тебя нет, тебя душат костлявой рукой, низводят в ряды нищих. Если надо человека уничтожить, его уничтожат без пули. А если надо, то и пулей. В Марселе убить человека стоит пять тысяч франков. Это цена человеческой жизни.

Бог со мной, мне уж помирать пора естественной смертью. Но это могила западных людей, их смерть. Так жить нельзя. Так относиться к себе и к судьбе своих детей невозможно.