Изъяны западной демократии. Необходимость нравственных норм

Солженицын в Гарвардской речи* обрушивается на юридическую жизнь, как он эту сферу жизни называет. В этом вопросе, я думаю, лучше, если вынесут свое суждение западные люди, которые встречались с судами и жизнь которых определяется этими законами. Я на себя не взял бы смелость обвинить юридическую сторону жизни, сочтя ее вроде бы неудобным корсетом. Ведь сильной стороной Запада всегда были мораль от Церкви и законы от государства. Теперь вследствие общего усложнения жизни и ее омертвления, проникновения в нее сил зла, диавольских сил, произошло действительно какое-то омертвление законодательства. Не законы плохи, а применять их стали плохо. Здесь тоже нужен этический контроль. Нужны живые силы, исполненные моральной крепости, веры в будущее человечества, в возможность построения достойного людей общества. Нужны силы, которые могли бы его корректировать. К примеру, во Франции законы, может быть, и неплохие, но я нахожу, что применение этих законов часто оставляет желать много лучшего. В свое время в России о такой ситуации говорили, что закон как дышло, куда потянешь, туда и вышло. Но не юридическая сторона негодная и что-то вытесняет, как считает Солженицын, а в нее проникли недостатки, пороки. Юридическая сторона должна быть очень чистой и ясной. Я думаю, что этический контроль и есть неподкупная сила, необходимая для устранения пороков юридической системы.

* Речь в Гарварде на ассамблее выпускников университета 8 июня 1978 года. — В кн.: А. Солженицын. Публицистика. Paris. YMCA-PRESS, 1981.

О западной демократии, искажении ею самой свободы и превращении ее в свою противоположность, в произвол, в своеволие с порнографией и всей прочей гадостью можно действительно сочинение за сочинением писать. Солженицын ограничивается парочкой известных всем сентенций, открытия никакого не делает. О свободе, дурной свободе, низкой свободе он сказал правильно. Но до полусвободы, о которой я говорю, еще не дошел. У него все на уровне: «да, у вас плохо то-то и то-то». Как сделать, чтобы было лучше, от чего надо отказаться, об этом он не говорит. А казалось бы, это и нужно сказать. Всей Америке известно, что применение законов такое, что преступников оправдывают. Тут ломиться в открытые двери нечего. Ты скажи, как сделать, чтобы законы хорошо применялись. О порнографии, разнузданности, наркотиках, секте сатанистов и прочих язвах общества всем известно. Но как сделать, чтобы этого не было? Об этом Солженицын не говорит. А мог бы понятием полусвободы блестяще всю Америку долбать.

Суждения Солженицына на девяносто девять процентов являются повторением, и без каких-либо искажений, того, что всем известно. Уж во всяком случае, это давно известно у нас рабочему люду и взято им на вооружение. Уже за это Солженицыну спасибо. Орехов и подобные ему западные люди хвалят за это Солженицына, пророком его считают. У царей иудейских по шестьсот пророков было. Один писал о недостатках своего времени вроде как про свободу теперь говорят, другой про демократию в своем разрезе. Имен даже этих пророков не осталось; их число само за себя говорит. То были просто правдивые люди, которые отмечали какие-то большие недостатки, большие бедствия. Иначе как это понять?

Сказав отрицательно о социализме, Солженицын затем утверждает, что западный строй не для подсоветского человека, что подсоветскому человеку не нужно устраивать жизнь по образцу Запада. А как надо устроить? Ведь это утверждение Солженицына невольно ослабляет борьбу. За что бороться? За какую-то неведомую форму, которую, собственно говоря, никто до сих пор еще не предложил? Что ж, оставаться пока так, как есть? Если западный мир таков, что не стоит к этой системе стремиться, то придется оставаться на своем прежнем уровне, на уровне рабства. Кстати, в речи не сказано, что нужно сбросить режим. Там плохо, беззаконие, а здесь хоть есть законы, но они плохие. И в общем, то, что здесь, нам не указка, нам это не подходит. А что нам подходит? Я, например, сделал такой вывод, что не нужно бороться подсоветским людям, потому что нечем заменить их строй. Этот строй плох, но строй на Западе не лучше; Одинаковые тут и там болезни. Так он и пишет. Но это ж неверно. Все-таки разница-то громадная: здесь — свобода, там — рабство. Неужели можно свободу и рабство смешать? Ведь я уже критиковал его за это в книге «Солженицын и действительность». У свободы есть свои бедствия, свои невзгоды, свои ошибки, но рабство в десять раз горше. Ставить знак равенства никак нельзя. Можно сказать, что и там есть свои недостатки, что у свободы есть свои недочеты. Но рабство уже само по себе нечто позорное, недопустимое; его нельзя подправлять, а надо утичтожать. Ничего этого, конечно, сказано Солженицыным не было. В целом получается, что Солженицын опять, как в «Письме вождям», занимается каким-то соглашательством. На сей раз это скрытое соглашательство: он не упрашивает режим, но и не мечет против него громы и молнии. Режим в СССР надо сметать, надо уничтожать. Никакие исправления невозможны. Когда Конструкция стоит на каком-то гнилье, никто не будет подправлять ее. Нужно разрушить здание, сменить фундамент. Это элементарные строительные правила. Громы и молнии Солженицына направлены против Свободного мира, который и без того Можно клевать. А Свободный мир как раз сооружение, в котором есть элементы гнили, ошибок, и надо, конечно, от верху до низу кое-что вынуть: кой-какие углы, стропила, стены. Но в целом здание правильно построено. Эту колоссальную разницу Солженицын никак не может понять. Нельзя все мешать в одну кучу. Там одно, здесь другое. Там надо все здание просто взорвать к чертовой матери и на этом месте действительно строить настоящие веси; здесь надо очень вдумчиво вынуть гниль, поменять гнилые основы: сменить кровлю, усилить контрфорсы, полость новые балки. Это совсем другое дело. Это вдумчивый путь реформ, путь не коренной ломки, а частичного изменения основ, каких-то правил, их применения...

В разделе «Недальновидность» — моя мысль о том, что только Нравственное, только действительно благородное начало может спасти мир и наладить систему. Слово «благородное» Солженицын не употребляет, чтоб не быть за руки схваченным, а маскирует его каким-то нравственным указателем. Этот раздел все-таки лучше, хотя для того, чтобы дать единственную рекомендацию, он пока использует арсенал Панина. Конечно, дело здесь не в одном Панине. Было у нас, в лагерях, всегда какое-то силовое поле, в котором довольно правильного мнения придерживались и без Панина. Панин вовсе не единственный. Встречались люди, которые думали почти так же, как я, мысли которых были очень мне близки. Да сама жизнь давала возможность сделать правильные выводы. Я говорю о моих идеях, потому что за них отвечаю. Я их хорошо обосновал, глубоко продумал. Поэтому мне легче говорить об идеях Панина, чем о каком-то собирательном поле, которое надо еще уточнять. Но повторяю: такое поле существовало и без Панина... Солженицын из моего источника черпал наибольшее количество указаний и разъяснений, все хорошее; наносная дрянь всегда из какого-то другого источника.

Солженицын указывает на западные нефтяные компании, которые скупают патенты и тем самым тормозят развитие новых форм энергии. В связи с этим он говорит о Советском Союзе в обтекаемой форме: «Ужасно то общество, в котором вовсе нет беспристрастных юридических весов». Какой отсюда вывод? Тот ли самый это недостаток, что в Советском Союзе со всей его бесхозяйственностью, тупоумием, уничтожением личной инициативы? Одно ли это и то же? Нет, это совершенно разные вещи. И исправление их тоже совершенно разное. В одном случае надо систему изменить: как раз внести в нее западную инициативу со всеми ее недостатками и пороками; в другом — надо эту инициативу, которая уже существует пару столетий, исправлять. На мой взгляд, во втором случае совершенно достаточен этический контроль, который сказал бы фирмам: «Почему вы тормозите развитие, когда экономический кризис во всем мире, когда с нефтью черт знает что творится? Это ж страшно». На фирмы наложили бы штрафы и скрутили бы их в два счета. Никакой ломки в этом случае не потребовалось бы.

Солженицын говорит, что торжествует посредственность под видом демократического ограничения. Он лягает слегка демократический строй. Можно бы не только лягнуть, но что-то ему противопоставить и показать необходимость другого строя. Явно по душе ему авторитарный строй. Откуда это у него? Нам с ним, во всяком случае, ясно. Внимательный слушатель был у меня на шарашке. Но теперь хоть как-то своими доморощенными средствами обоснуй необходимость этого строя...

Если Запад хочет существовать, он должен против стратегии коммунистов действовать нравственными нормами. Правильно говорит Солженицын, нравственными нормами. Это опять-таки из моего арсенала. Я говорю об этическом контроле, о необходимости роста благородства и введении благородных нравов в управление. Солженицын пока это не повторяет. Панин еще жив, и это неудобно повторять*.

Я двадцать лет уже твержу, что мораль, равно как и благородное поведение, — основа основ в деле управления. Без этого нарушаются глубинные законы общества, рушатся связи, происходит предательство, и потом народам приходится расплачиваться за решения «гопников» из правительственной среды, полагающих, что легче, прагматичней без этого обойтись... Но Запад пережил Ллойд Джорджа с его людоедами, Черчилля со всем его предательством, всех этих жаненов**, которые предали Белое движение. Завтра на Западе люди в рабов превратятся, но не могут понять, что этим омерзительным поведением довели они себя до теперешнего состояния, и сидят у разбитого корыта. У коммунистов целые институты работают денно и нощно над разрешением всевозможных стратегических проблем. Надо тоже создавать институты, иметь серьезный журнал, где можно отстаивать свои мнения. Думать надо...

*Д. Панин оказался прав. Солженицын после его смерти, не ссылаясь на него, приводит в «Как нам обустроить Россию?» ряд его мыслей: всеобщее изобилие не может быть венцом человечества, в обществе необходимы этический контроль и регулирование монополии производства, Дума, земства, комиссия экспертов. Вслед за Паниным он говорит о роли духовного благородства, призывает явить пример бесстрашия по завету Христа и следовать свободе, включающей добровольное самоограничение.
** М. Жанен — французский генерал, сыгравший предательскую роль в Сибири при выдаче Колчака красным.