В замках Луары. Франсуа Вийон

Вчера мы с Иссой совершили чудесную прогулку по замкам Луары, и в епископском замке Менг-сюр-Луар нам показали oubliette — подземную тюрьму, каменный мешок, в виде цилиндрической дыры метров восемь-десять глубиной, где на неких концентрических кругах должны были находиться преступники, по сути дела, осужденные на смерть. В центре этого цилиндра была еще одна дыра, значительно меньшего диаметра, но достаточно глубокая; в нее сваливали трупы умерших преступников, и эти трупы там гнили. Туда же шли все отходы.

В такой каменный мешок угодил знаменитый средневековый поэт Франсуа Вийон. Предание рассказывает о нем очень немного. Известно, что он был одним из бандитов, pillard qui pil-lait les eglises*, — словом, был отпетый негодяй. В каменном мешке он сидел не только за то, что ограбил церковь, но еще за убийство священника. Человек он был интересный. В начале царствования Людовика XI он воспел его подвиги, которые тоже в какой-то мере были разбоем. Свояк свояка видит издалека. Людовик XI его знал. Когда Вийон попался на грабеже какой-то церкви, он месяцев пять просидел в каменной комнате замка в полной темноте, дожидаясь допроса. Гид объяснил нам, что преступника накачивали водой при малом допросе, при большом — ломали тисками ноги. В том и в другом случае, поскольку это был епископский суд, не должно было быть кровопролития, если пытки кончались смертью.

Случай Вийона был интересный: судьи были снисходительны, может, срок в камере был короче обычного. История гласит, что Вийон прошел в хорошем состоянии через этот суд. Его не пытали, разве только разок водой попробовали накачать. Вышел он со здоровыми ногами, неразрушенным, крепким человеком, хоть и пробыл четыре месяца в этом склепе для допросов. (У нас люди по два года в Сухановке** были — и то выживали.) Оттуда его на веревке спустили в дыру подземной тюрьмы, где находилось уже человек пять-шесть, прошедших все пытки. Наверное, у всех были переломаны ноги, так что он мог там господствовать. Все это история рассказывает.

* Грабитель, грабивший церкви (франц.)
** Сухановская тюрьма в сорока километрах от Москвы.

Просидел он шесть месяцев, с мая по октябрь, что превышает в два-три раза срок жизни тех зеков, которые там находились. Обычно они выносили эту тюрьму два, два с половиной, самое большее три месяца; затем человек кончался, и его труп попадал в узкую дыру. Время от времени преступникам кидали куски хлеба и по веревочке спускали какой-то сосуд, чтобы напиться. Миазмы, холод собачий делали довольно быстро свое дело. Почему Франсуа Вийон прожил там шесть месяцев, неизвестно. Вероятно, только благодаря тому, что его не пытали. Освободили его по приказу короля Людовика XI. Дальше его судьба теряется. Казалось бы, Людовик XI освободил не зря, освободил для того, чтобы он воспел его королевство. Нет, он исчез с лица земли.

Преступный мир вообще мало меняется, меняется только его свирепость, в зависимости от того, что приходится преступникам переживать. В современной Франции для них действительно лафа и нет необходимости в прежней свирепости. Но когда они были как крысы в железной бочке, проявляли себя в полном блеске.

Зная милые нравы преступного мира, я останавливаюсь на следующей версии. Франсуа Вийон, бандит по натуре, попадает на допрос и прежде всего говорит епископскому суду: «Так и так. Я поэт, заблудший поэт. Я хочу вернуться к жизни. Я — хороший француз (впрочем, тогда понятия «француз» еще не было). Доказательство того, что по натуре я за корону, за суверена, за короля, — мои стихотворения о Людовике XI. Я признаю все свои преступления. Я хочу исправиться и посвятить свой талант Людовику XI. Прошу вас довести до его сведения, что Франсуа Вийон, который его уже воспевал, хочет посвятить всю свою дальнейшую жизнь воспеванию его царствования». Таково вполне логичное течение его мысли. (Такое течение мысли повторялось и в наше время, когда зеки предлагали советскому режиму сделать всякие изобретения: «Только спасите меня, только освободите».)

Почему Вийону не ломали ног? Возможно следующее объяснение. Речь шла уже о политике. Епископы тоже не хотели стать врагами короля. Авось дойдет до короля, ведь в составе того же суда один на другого зуб имел, и, пожалуй, головы полетят. Так что решили протокол заседания послать королю. Сказано — сделано. «А пока машина суда движется, может, он подохнет. Мы свое дело сделали, и правосудие как бы свое дело сделало. Долго в этой дыре не проживешь».

И спускают его на веревке в каменный мешок. Три месяца проходят — он жив, четыре — жив, пять — жив. У него смысл есть жить, потому что есть надежда, что до короля дойдет его прошение и его освободят. Надежда совершенно реальная. Потому у него цель — выжить. Как у блатных в сталинских лагерях: выжить любой ценой. «Умри ты сегодня, а я умру завтра».

Тогда у преступников, наверное, тоже такая формула была, может, не так ясно выраженная; в сознании преступников она всегда существует.

Питание сверхскверное, редкое, блатной начинает «обжимать» других. Франсуа Вийон еще крепкий, двигается, у него ноги не сломаны. Когда бросают хлеб, он его сразу ловит, прибирает себе, съедает его сам почти весь, может, крохи дает другим. Того, кто начинает вопить, он способен сейчас же и придушить. Сторожам наверху на это совершенно плевать: не в первый раз более сильный бандит душит других, это в его натуре. Они — не воспитатели этих бандитов. Так что такое поведение бандитов в подземной тюрьме в порядке вещей, и ничего сверхвозмутительного в нем не было. Больше того, хлеб нарочно, с расчетом, редко кидали, чтобы преступников поскорее извести, или, возможно, сторожа, как это в их натуре, часть хлеба прятали (хлеб тогда был в цене, это не теперешняя Франция).

Допускаю, что бандит мог придушить, прирезать другого. У блатных всегда заначки: какие-то кусочки железа, лезвий, напильничков. У меня была фуражка, верней, кепка, которую блатные мне переслали, и чуть не каждый шмон охрана находила там какой-нибудь кусочек железа. Я был к этому не прича-стен, получил такую кепку, но мог тоже за это заработать наказание. Бандиты прятать умеют, а сторожа тогда не умели еще обыскивать. Так что вполне возможно, что Франсуа Вийон, как умный человек, имел какое-то лезвие у себя в кармане. А раз так, он и прирезал или придушил человека. Голод его мучает, он начинает жрать его мясо. Это опять же в порядке вещей. Когда с Воркуты бандиты бежали, они приглашали с собой какого-нибудь толстенького «политика»*, который для них был овцой, мясом; в пути его убивали, жарили его мясо и шли дальше. Думаю, что такими путями Вийон дожил до октября месяца, когда его по приказу короля освободили; иначе он, конечно, не выдержал бы.

* Политического, то есть осужденного по политическим мотивам.

Дальше совершенно ясная картина. Если его освобождают, значит, его отправляют к королю. На аудиенции Вийон обещает писать, и, наверное, он стал бы воспевать королевство, но тут его следы теряются. В чем дело? Я объясняю это так. Нравы нравами, а у бандитов свои законы, которые даже до нашего времени дошли, — законы воровского мира. Убийство своих сокамерников, таких же бандитов, как он сам, в наше время представляло переход в разряд «сук», то есть означало стать ворами «вне закона», и такая «сука» должна была быть уничтожена. В то время было то же самое. Он перешел в разряд французских «сук» и должен был быть уничтожен. Один лишь факт, что он пережил несчастных, которые находились в этой oubliette, на срок в три раза больший отведенного им, настолько красноречив, что бандитам того времени не надо было об этом рассказывать. Кое-кто из них, может, побывал в каменном мешке, может быть, какую-нибудь подземную тюрьму они освободили и видели, что там творится, или им рассказали об этом. Никаких сомнений для них не было, без догадок все было ясно. Франсуа Вийон прожил тройной срок, вернулся к королю, но суд над ним был вынесен, и преступный мир (le milieu) приговорил его к смерти. Где-то в начале его новой поэтической карьеры его просто прирезали, и концы в воду. Это бандиты умеют делать.

_________

Во время поездки по замкам Луары посетили мы также замок Шеверни, который в отличие от других замков до сих пор принадлежит его собственникам, представителям этого благородного рода. По сравнению с замками Блуа, Шамбор, Менг-сюр-Луар — резкая разница. Чувствуется, что собственность — часть человека. Нет, собственность не воровство, как говорил Прудон. Воровство как раз происходит, когда нет собственности. Когда нет собственности, тогда все разворовывают, а если не разворовывают, то по-казенному только отвечают за сохранность не своей собственности, представляют собой вроде как сторожа около этой собственности.

Видно сразу, когда собственность своя, часть тебя самого. Нам показали столовую: стол, буфет, наполненный посудой. Все в прекрасном состоянии, все обжито. В замечательном порядке, ухожены парк, псарня, псы, которые могут псовую охоту вести, лошади. Конечно, они бедные люди и вынуждены показывать свою землю экскурсантам, но благодаря этому содержат псов, налоги платят. Молодцы. И собственность — родовое гнездо — сохранили, и есть что показать, и есть где во Франции псовую охоту провести. Не было бы это их собственностью — не было бы всего этого. Были бы опять голые обшарпанные стены, как в Шамборе. В замке в Блуа тоже все неживое, музейное. Собственность — великая вещь, часть человека. Не нужно изображать ее как преступление. Неверно это.