Фильм «Сумасшедшая девственница»

Вчера в Рондоне видел фильм «La pucelle folle»*. Самая обычная история. Благородная семья. Молоденькую дочку соблазняет красивый мужлан лет сорока — сорока пяти тоже из этого общества. Письма свидетельствуют. Он друг этой семьи, друг сына — офицера. Родители хотят ее послать в монастырь, сын вызывает на дуэль негодяя. Но девушка в квартире соблазнителя, и они оба хотят куда-то уехать. Священник упрашивает его не делать этого. Ее мать тоже странно себя ведет, говорит соблазнителю: «Я всегда тебя приму». В конце концов девушка застреливает себя, и дальше все неясно. Картина очень хорошо поставлена, на хорошем уровне сделана. Девчонку замечательную подобрали, невинную; глаза, волосы — прелесть.

* Сумасшедшая девственница (франц.).

По ходу дела мумии в кинозале кидали возгласы возмущения, когда родители хотели привести дочь в порядок, и возгласы сочувствия этому негодяю. Потом я одну из этих особ, с которой уже несколько раз беседовал, вызвал на разговор: «Ну как ваше мнение?» — «Я, конечно, возмущена поведением родителей. Сейчас такое поведение невозможно». Я спросил, почему она возмущается родителями, ведь не они преступники, преступник — этот негодяй. «Ну да, но любовь». — «Какая любовь? Он же негодяй, взрослый человек, вскружил девочке голову, соблазнил ее самым наглым образом, втерся в доверие, всех обманул, а вы ни слова осуждения в адрес этого негодяя; у вас отец виноват». — «Да, отец и мать. Они себя вели очень неразумно». — «Что здесь неразумного? Они дочь хотели как-то отъединить от этого человека. Какой у них способ? Или дом под запором держать, или отправить в монастырь». Мне второе решение не кажется правильным, монастырь — не тюрьма. Но на уровне эпохи решение было совершенно разумным. Во Франции в те времена, видимо, это было в порядке вещей. Итак, поэтесса считает, что «амур»* все извиняет; виноваты во всем родители. Присоединилась к разговору какая-то дама, которая тоже возмущалась поведением родителей. Поговорил с ними крепко и в конце концов задал вопрос моей особе: «Скажите, вы за семью или нет? Семья — это хорошая вещь или ее можно разрушать?» — «Нет, нет, я за семью, но только я сделала бы так». — «Ну хорошо. Вы сделали бы так, а они сделали так. Но виновник все же кто? Ведь не родители? Что же, родители ее толкнули в лапы этого мерзавца?»

Я не первый раз разговариваю с ней. Для меня она барометр, прибор этого мира. Женщине уже под шестьдесят. Она поэтесса, вроде как должна быть образованной. За словом в карман не лезет, на все у нее есть ответ. Но ответы у нее всегда такие, какие приняты в ее milieu**: Церковь, конечно, ничто; она — католичка, но не pratiquante (не посещающая церковь); вроде верующая и неверующая. Такой ералаш в голове! Во всем, что она говорит, чувствуется наносная гниль леваков, модных болтунов. Она их, видимо, повторяет; сама, конечно, ничего не выдумывает. Ей надо задать бы такой вопрос: «Скажите, вы кто? Разрушитель или созидатель общества? В ваших словах нет ничего созидательного, одно разрушение. Вы это хоть понимаете?»

* Amour (франц.) — любовь.
** Среда (франц.).

Подарила мне она свою книжку стихов с каким-то вычурным названием. Я бы их назвал «Les oubliettes», преданное забвению. Стихи очень характерные, но в них нет содержания, нет ничего, что передает настроение, возмущение; нет в них ничего живого. Стихотворения какой-то мумии.

Разговаривал я с ней несколько раз и затратил на нее много времени, но передать сказанное ею невозможно: утонешь в словесном мусоре, который заполняет ее голову. Он у нее и на языке. Трещать она умеет; трещит по любому вопросу, но ее треск какой-то отрицательный; все время, конечно, отрицается что-то из хорошего.

Я сказал ей, что в начале века у нас, и в христианском миру, и у казаков, и у бывших стрельцов, семейный вопрос был серьезным делом. Если девушку соблазнили, могли ее пришибить. И очень часто пришибали, колом или вилами. Не просто так это делалось, защищали ведь ее честь. Может, слова «честь семьи» в крестьянском быту не существовали, но другое понятие, чем сейчас, имели крестьяне о семье. Дегтем мазали ворота девицы со скверным поведением, и заранее было известно, что никто не виноват — сама хороша.

Вот и в этом фильме дворянская семья во Франции защищает свою честь, у ее членов высокое о ней мнение. Говорю поэтессе: «Вы даже не способны понять этот уровень мысли. Идет ли речь о вашем сыне или вашей дочери, вам все равно. Сделали бы они то же, что девушка в фильме, вы бы их оправдали. Ваша дочь пошла бы по рукам — вы бы тоже ее не ругали. Вот ваше общество и гибнет, потому что вы такие. Не надо этим гордиться, надо этого стыдиться и даже отчасти страшиться».

Если почти всех дам Рондона подвергнуть подобному обследованию, то у подавляющего большинства будут аналогичные мнения: отрицание того, что как раз надо поддерживать, одобрение всякой глупости, которая в их гостиных склоняется. С поэтессой произошел у меня даже следующий диалог: «Ну, лет через двадцать пять семья исчезнет», — сказала она. «А чем она заменится?» — «Не знаю». — «А почему вы так думаете?» — «Так ведь к этому идет». — «Так это что ж, хорошо или нет?» — «Это эволюция». — «Нет, это не эволюция, это — разрушение. Эволюция делается шаг за шагом. Она продумывается, она — плод размышлений, плод большого труда. Для нее должны быть реформаторы, люди особенные. А ваша эволюция — плод болтовни, причем позорной болтовни каких-то мальчишек, которые недоучились, учиться не хотят и вас разрушают. Это то, что сделала у нас интеллигенция, называемая у вас la gauche**.
И конечно, очень жалко, что эта дама сеет свои гадости и портит молодых людей. И стольких уже испортила! Казалось бы, у нее и лицо хорошее, и улыбка; не какая-нибудь она кретинка, а совершенно нормальная француженка. Для своих лет должна была бы кой-какого ума набраться. Такие тети за свою жизнь произвели разрушение такого масштаба, какое не под силу никакому агенту Кремля.
Когда наслушаешься всего этого вздора, становится ясно, что нужны центры мысли не только для этих дамочек, но и для людей, которые должны повторять чужие мысли; так пусть повторяют мысли этого центра. Иначе мышление неизбежно засоряется мнением, которое господствует.

* Левая (франц.).