Садовник из Рондона

В Рондоне, где я отдыхал и немножко работал, встретился с садовником. Для меня эта встреча была интересна своей в значительной мере типичностью. Он рассказал мне, что из крестьян, из фермеров и уже в пятьдесят втором году должен был расстаться со своим куском земли, потому что его задавили налогами. Он любит землю и от нее не ушел. Стал он служить в больнице санитаром: встает в полшестого, работает восемь часов, в два часа уже свободен. И нанялся в Рондон: ухаживает зиму и лето за парком в пять гектаров, стрижет газон, цветочки сажает, дорожки поддерживает. Вижу, работает как следует, в поте лица. Жена помогает, когда у нее свободное время. Она работает на заводе, и, конечно, дом на ней: готовит, убирает. У него есть еще два участка земли под свой огород; каждый из них примерно пятьдесят на пятьдесят. Он их возделывает и на весь год обеспечен овощами. Да еще часть урожая продаст. За пять лет такой работы он может купить дом стоимостью двести тысяч новых франков. Две его дочери прекрасно выданы замуж. Сын не хочет ничего общего иметь с землей, воображает, что у него дарование художественное, или действительно, как считают родители, оно у него есть. Словом, обучается в какой-то школе, и не в Орлеане, а достаточно далеко от него.

Задаю садовнику вопросы, которые не принято задавать. Спрашиваю, за кого он голосовал. Он помялся, затем: «Первый раз я вообще не голосовал, а второй раз все-таки голосовал за Жискара». Он мне дал понять, что Жискар, конечно, ему не очень нравится, но по сравнению с Миттераном и с Марше коверкает жизнь не в такой мере, как те. Тех он просто как авантюристов рассматривает. С мужичками надо уметь говорить. Если начать напрямую спрашивать, какое у него отношение к коммунистам, не ответит или начнет врать. Нужен наводящий вопрос: ведь вы голосовали? И все. Делайте дальше выводы сами, не нужно настаивать. Если вы будете расспрашивать, почему он против коммунистов, или говорить «да, они нехорошие», мужичок испугается, начнет что-то плести, врать. Хитрость — мужицкая черта, мужиков веками приучали не очень-то в откровенность с барами пускаться. Так было и у нас, так, вижу, и здесь. Но умелый вопрос дает в этой области ответ полной ясности.

Садовник считает, что государство просто душит мелких предпринимателей, мелких собственников, и без обиняков говорит, что защищает свои интересы, интересы своих ближних. Я спрашиваю, верно ли, что из-за крестьянок, фермерш очень много людей отказалось от ферм и переходит в города. «Да, — говорит, — это верно. Но не только из-за них. Дети тоже имеют большое значение. Вообразите себе, что вы работаете на ферме со своими детьми с утра до вечера, а рядом на ферму, которую продали, приезжают из Парижа молодые лоботрясы. Они целый день отдыхают, купаются, в гамаке качаются, в общем, находят себе развлечения, гуляют. А ребятки наши крестьянские должны вкалывать. Вот они смотрят и сравнивают». Он правильно сказал, что не одни женщины виноваты. Идет наступление города на деревню, и деревенские дела куда-то исчезают. А Церковь Не поддерживает стремление к земле, любовь к земле, готовность к жертвам. Государство усугубляет это положение всякими налогами, ибо социалисты вообще считают, что крестьянство должно извести, и делают все, чтобы его извести. Так что положение фермеров тяжелое.

Садовник сказал, что сейчас нужно, если вы разводите злаки, не менее пятидесяти гектаров иметь, если разводите овощи — не менее десяти. Если вы имеете меньше, то не выдержите конкуренции: не будет возможности купить машину, обрабатывать землю на нужном уровне. С его слов получается, что мелкий крестьянин должен исчезнуть. Я делаю догадку, что речь может идти лишь о преуспевающем господаре, который работает в поте лица, но имеет со своего дела доход, сравнимый с городским. У него пара машин, зимой он может себе позволить многие вещи — в общем, это уже не прежний уровень. На прежнем уровне возможно существовать только на маленьком участочке. Если сейчас государство как будто взялось за ум и начинает идти навстречу мелким собственникам, видя, что Франция просто разоряется, что деревня в какой-то дом отдыха превращается, где живут какие-то господари из соседних городов, а остальные фермы в ней заколочены, то, может, это приведет к тому, что мелкий фермер, мелкий собственник сможет что-то делать, жить как-то.

В отношении религии садовник, конечно, croyant mais поп pratiquant*. Каждый раз когда его встречаю, я ему нарочно говорю: «Que Dieu vous aide»**. Он воспринимает это положительно, но усмехается. «Не знаю, как у вас, но у нас, — говорю, — было в России такое приветствие». — «У нас тоже так было», — отвечает. Было, видимо, но сейчас уже вышло из моды.

* Верующий, но не посещающий церковь (франц.).
** Бог в помощь (франц.).

Все француженки, как наблюдаю, будто тяжелую болезнь перенесли. Это следствие их векового большого распутства или какое-то влияние сифилиса, который действительно во Франции был очень распространен. Какие-то они сухие, в большинстве случаев выжатые как лимон. А вот жена садовника — краснощекая, формы вполне пышные... ну, как у нас на Руси было, как наша крестьянка прежних времен. Никак не подумаешь, что ее сыну двадцать три года. Ей лет тридцать дашь, не больше. Она с удовольствием работает, у нее веселое лицо, она не хнычет. Видно, что она приходит помогать мужу не потому, что он заставляет, а потому, что считает — нужно помочь. Какая-то у них общая цель. Может, действительно от ее помощи что-то зависит. Одним словом, дружная, хорошая семья. Как-то устроились, приноровились. Во всех этих трудностях, во всем этом бедламе они находят свой путь. Остались еще настоящие французы. И этот француз хоть ушел от фермы, а от земли все-таки не оторвался.

В течение четырех месяцев — объяснял мне садовник Рондона — в больнице была забастовка, чтобы получить прибавку в два процента, примерно двадцать франков в месяц. Спрашиваю: «Как же вы эту забастовку вели?» — «Ну, конечно, у нас не страдали больные, врачи не лишали их своей помощи. Мы приходили на работу, но исполняли не все свои обязанности, например стирку отправляли в Париж». Может, еще можно вести забастовку в больнице: не людоеды все-таки там, не партия коммунистов. Мой санитар никакой не коммунист, но принимал участие в этой забастовке, как и все. Может, ему было противно, своим умом хозяйственным он понимал, что это ерунда: двадцать франков в месяц прибавили, стыдно из-за этого такую забастовку устраивать. Но именно компартия создает эту разрушительную атмосферу. Так как же можно ее благодарить? Ее надо на чистую воду вывести.