3апад — кладбище идей

Вчера мы смотрели с Иссой по телевидению картину "Condamne au silence" *. Американский офицер, авиатор, вынес на своих плечах всю войну, имеет опыт. Он всячески старается доказать своим генералам, что необходимо авиацию перестроить. Он — новатор, человек мысли, но затрагивает чьи-то интересы.

* Приговоренный к молчанию (франц.).

Его встречают очень недружелюбно, ему не верят. Чтобы подтвердить правильность своих мыслей, показать, как авиация может потопить корабль, он наперекор начальству топит один негодный корабль. Его разжаловали и послали в Техас далеко от моря.

В фильме показана история даровитого офицера, у которого нет ни политических врагов, ни сторонников. Он действует как изобретатель, прокладывает путь для будущей авиации. Случай самый простой: человек не мешает ни коммерческим, ни политическим интересам, а добивается признания правильности своих мнений. Если бы он только писал свои докладные записки, то их, вероятно, похоронили бы, как он это правильно понял, и свет никогда не узнал бы о его предложениях. Руководство армии вынудило его пойти на дисциплинарные нарушения. Он созвал корреспондентов и объявил, что считает действия генералов, генерального штаба в отношении авиации вроде как предательством. За это его судят и выносят приговор. А потом история показала, что все его предложения с точностью сбылись.

Схема очень жизненная и характерная для западного мира. Запад умеет и осуждать на молчание, и заживо хоронить. Наверное, много хороших идей было похоронено, когда это ему мешало по разным соображениям.

Я давно понял, что Запад — кладбище идей. В моем случае я думал, что уж слишком много интересов затронул, слишком уж опасен для врагов. Но оказывается, для захоронения не нужно иметь многочисленных врагов, достаточно затронуть интересы какого-то одного круга.

Важная подробность в фильме. В ходе судебного заседания генерал Макартур (не знаю, идет ли речь о знаменитом генерале Дугласе Макартуре) заявил, что нельзя лишать подсудимого права защиты, так как это — основа основ демократического общества. Право защиты обязательно должно быть. Это — закон общества, его узаконения. Право защиты даже скорей можно получить и в хорошей монархии, и при самодержавном режиме, и в империи, где все строго ограничено законом. Так что право защиты не является признаком демократии и каким-то ее достижением. Наш великолепный русский суд при самодержавии вполне отвечал этому требованию.

Отсюда лишний раз вывод, насколько важны этический контроль и думы. Были бы они, авиатор из фильма, если видел бы, что по военной линии у него не выходит, направил бы свою докладную записку в Думу, которая ближе всего относится к его отрасли, и, уж во всяком случае, там она не пропала бы. Дума, скорей, чем он сам, поняв глубокий смысл его предложения, могла бы воздействовать на генеральный штаб. Верней всего, генеральный штаб на ее запросы дал бы вразумительный ответ. Но если даже Дума не сумела бы на него воздействовать или докладной записке не дали бы ходу, то по крайней мере она смогла бы дать этому офицеру возможность развивать, углублять и разрабатывать его идеи, и они были бы сохранены.
Только у благородных людей интересы общества, страны превышают их собственные интересы. Без этического контроля западный мир — какое-то слепое создание, в котором темные силы под различными оболочками портят жизнь человека и жизнь общества. Один человек поступает так из соображений честолюбия, другой — из соображений заработка; всегда соображения найдутся. Личные соображения очень сильны у человека; натура у него такая; большинство людей такие. Поскольку это так, нужно иметь незаинтересованный, над ними стоящий центр, который я называю этическим контролем. Иначе западный мир будет совершенно слепым, таким слепым, как сейчас. Для изобретений все-таки созданы какие-то патентные бюро и полностью наведен порядок по той простой причине, что, во-первых, они многих интересуют, во-вторых, они — двигатели прогресса. Это люди поняли. А для идей, которые создают само общество, тоже необходимо патентное бюро из благородных людей, из элиты; оно необходимо для общества, ему его не хватает.

________

Большая централизация привела советский режим к тому, что ему пришлось создать какие-то центры, и главное — центры государственного контроля. Без этого он вообще развалился бы давным-давно. Режим держится на этих центрах контроля, принуждения, террора. Слепота и слабость режима заключаются в том, что того, кто подаст какое-нибудь предложение о его совершенствовании, он сразу прячет в дурдом. Если вы выдвинете предложение технического порядка, то вас замучают во всяких инстанциях. Центры работают против себя. Центр ничего не может сделать. Слишком многим людям мешают все новшества: перестройка производства, новая технология, освоение нового. Производственники всегда думают об этом как о каком-то ужасе: премии летят и тому подобное.

Я это все хорошо учел и использовал в своей инженерной деятельности. Передо мной вопрос стоял так: перестать вообще быть инженером, совершенно сойти на нет или найти способ не приносить пользу этому режиму. Мне кажется, я его нашел. Когда я вынужден был принимать участие в разработке каких-то крупных проектов, волей-неволей я должен был свой узел, свою часть работы выполнять. Но я старался всегда браться за такие работы, которые, во всяком случае, военного значения не имели. Это мне почти всегда удавалось. Помню, что взялся сделать монтажный кран для сооружения крупнейших плотин — Братской, Красноярской и других. Мне удалось разработать удачный переносный десятитонный кран, который мог бы в значительной степени ускорить монтаж, скромно говоря, на двадцать процентов: если он производился бы пять лет, то стал бы производиться четыре года. Прямо скажу, такой подарок режиму мне не хотелось делать. Я учел самую простую вещь: для того чтобы пробить все препятствия и провести в жизнь такое новшество, нужно кувшин собственной крови испортить и затратить огромное количество энергии. В моем случае было очень просто: не пробивай ничего и не кипятись; оставь хлопоты; пускай его захоронят по первому разряду. В данном случае мне помогло, что партийного инженера, с которым мы враждовали в институте, перевели в конструкторское бюро по сооружению электростанций, где я в это время работал, и он стал моим начальником. И вопрос решился сам собой. Враг сделал все, чтобы задержать эту работу, и не нужно было для этого особенно проявлять себя.