Марше на французском телевидении

Третьего или четвертого августа по телевидению часа полтора выступал Марше, отвечал на вопросы. Основное замечание: устраивать такие встречи в виде вопросов и ответов — это помогать коммунистической партии. Нужен спор, одинаковое количество времени у обоих противников. Задается вопрос, Марше отвечает, другая сторона обсуждает его ответ, возражает. А здесь получилось так: задается коротенький вопрос, Марше нахально перебивает, не дает его закончить и начинает молоть свое, выдает свою фразеологию. Журналисты — вежливые люди. Иногда, может, они и повторят свой вопрос, но в большинстве случаев в поток этой болтовни некуда вставить слово. Мельница какая-то. Этой болтовней он, собственно говоря, и берет; благодаря ей на самый тяжелый вопрос он не дает ответа, а напускает словесный туман. Может, у слушателя остается впечатление, что он ответил, что вопрос не такой уж важный.

Например, вопрос о стене в Берлине. Держи и не выпускай Марше, возвращай его к истоку, что бы ни сказал он, повторяй: «Почему существует до сих пор эта позорная стена?» Он говорит, что были какие-то исторические причины. Хорошо. Какие причины? Он скажет, что фашизм и так далее. Хорошо. Допустим, это существовало тридцать лет назад. Но почему же эта стена появилась не сразу, а во времена Хрущева, в шестидесятом году, через пятнадцать лет после войны, когда с фашизмом давно покончили? И главное, почему она до сих пор существует? И почему существуют сейчас все эти сторожевые вышки, минные поля, электронное автоматическое оружие? Что ж за странность такая? А сколько людей убили при переходе границы? И почему люди бегут именно с Востока на Запад, а не с Запада на Восток? С Запада на Восток бежать нечего, возьми да поезжай; для этого рисковать жизнью не надо. Возвращаясь к этому вопросу, можно было держать Марше в течение всего вечера и вывести его на чистую воду.

Кроме того, надо было подчеркнуть, что зритель имеет дело с опасным оратором, который способен все объяснить, верней, оправдать. Коммунисты, говорит он, с этой стеной не согласны. С каких пор? Надо было спросить у него, в каком документе, в каких газетных статьях было об этом, на каком съезде стену осудили. Отговорочка для того, чтобы пыль в глаза пускать. Разве было серьезное предупреждение, серьезный разговор с Советским Союзом, требование прекратить издевательство со стеной? Ничего этого не было. Какой-то журналистик по заказу написал статеечку, и теперь на нее можно ссылаться. Это ж обман.

Историческими причинами можно все оправдать. Когда коммунисты в Португалии рвались к власти, думали, что власть почти в их руках, когда уже начался разговор о расправе на стадионах Лиссабона, Миттеран и Марше один за другим, разница была в неделю, сказали одну и ту же фразу, слово в слово: «Что ж, это можно понять, ведь там фашизм был не то сорок, не то пятьдесят лет». Позвольте, то же самое коммунисты скажут и во Франции, когда они возьмут власть: «Во Франции две тысячи лет была монархия, двести лет — капитализм, Петен во время войны на половине Франции господствовал, конечно, надо вывести исчадия капитализма, буржуазии. Французы — страшные индивидуалисты, надо с этим индивидуализмом покончить. Исторически это вполне оправдано». Вот такую пилюлю, милые французы, вам преподнесут, будьте готовы.

В итоге телезрители не расстались с мыслью о правильности поведения коммунистической партии. У них осталось в голове, что у коммунистической партии были какие-то причины, когда она что-то осуждала, что не так уж все страшно, не так уж все плохо. Мальчики-журналисты только вежливенькие вопросики задавали. Самый лучший из них был из газеты «Орор»*: он все-таки нападал. Но на Марше надо выпускать зубра, который на все может ему ответить и держать его в руках. Мальчики не в состоянии были это делать. Поэтому форма коротеньких вопросов и длинных ответов была в помощь коммунистической партии.

Звучал, конечно, и вечный припев Марше о том, что Францией руководят люди, которые обслуживают международные монополии. Но ведь ему можно было тоже сказать: «Позвольте, а вы кого обслуживаете? Разве Советский Союз не мировая монополия? Уж более мировой монополии трудно себе представить. А кого вы имеете в виду под мировыми монополиями? Назовите. Иначе это какая-то абстракция, вранье. «Дженерал моторе»? Скажите, кем эта компания руководит и какой процент ее участия? «Форд»? Назовите мировые фирмы и объясните, в какой мере они влияют действительно на политику». Если против абстрактных фраз не сделать нужных возражений, то у людей действительно остается впечатление, что Жискар — приказчик монополий. Может быть, в какой-то мере это и верно. У Жискара органических недостатков хватает, но надо доказать с цифрами в руках, что его надо рассматривать как приказчика монополий. Что ж компартия Марше этого не докажет? Она имеет колоссальные деньги, людей, институты. Видимо, не так-то просто. А вот что компартия имеет банк «Креди дю Нор», в котором миллиард долларов принадлежит не то Советскому Союзу, не то компартии, доказано**, но почему-то Жискар это не использует. А надо бы.

* «L'Aurore» — французская газета правой ориентации. В настоящее время выходит под названием «Le Figaro. L'Aurore».
** См.: Jean Montaldo. Les finances du Parti communiste francais (Ж. Мон-талъдо. Финансы французской коммунистической партии). Paris, Albin Michel, 1977.

Нас совершенно не должно интересовать, что во французской компартии какой-то раскол или спор. Эта партия — шайка и, как всякая шайка, может существовать только при единоначальнике и приказах. Заранее можно сказать, что, если кто-то поднялся против чего-то, не согласен с чем-то, его просто выкинут, и все. Поэтому весь этот раскол — театр, и надо сказать французам, что люди, которые посмели высказаться против Марше, будут исключены. Проследите. Придет время XXII съезда, и они будут исключены*. Останется сталинистская шайка, которая по каким-то своим политическим соображениям будет подделываться под демократию.

Споры коммунистов с социалистами — их внутреннее дело; и те и другие хороши. Кстати, когда речь идет о внутренней дискуссии, коммунисты оказываются самые демократы, дискуссия для них — самое главное. Но при этом они еще и демократические централисты. Собственно говоря, это тоже только вывеска: «Вот мы обсуждаем на всех этажах. Но когда мы приняли решение, в период от съезда до съезда проводим его в жизнь, таково наше требование, называемое демократическим централизмом». С виду более или менее складно, но на самом деле совершенно не так. Дискуссия, по сути дела, отсутствует или превращается в обсуждение каких-то лозунгов, чтобы довести их до сведения рядовых коммунистов. В прежнее время лозунги диктовали Москва и Коминтерн, а теперь партийное руководство их диктует. К этому все и сводится: довели до сведения, и кто-то для виду высказался. Как мы знаем, всегда подстраивают, что надо: заранее есть ораторы, которые говорят «за», и для виду, может, кто-то и «против» скажет; а в общем, все это декорация, выставка. На самом деле одна обязательная директива сменяет другую, в настоящий момент обязательную. Нежелательных людей демократический централизм разрешает выкидывать, как это делается в любой шайке.

В двадцать пятом — двадцать седьмом годах в СССР была оппозиция троцкистов и зиновьевцев, которая действительно стала не соглашаться с партией и говорить свои вещи. В какой-то мере коммунисты Альтшулер и Элленштейн повторяют эту историю. Конечно, их неудобно назвать оппозиционерами, а надо рассматривать как малюсенький клан intellectuals** в партии. Основная партия, в которой, как говорит Марше, семьсот тысяч (конечно, это вранье), за ЦК, но ряд каких-то отщепенцев что-то болтают против него. В демократической стране неудобно показывать все свои сталинские зубы, потому такая декорация: «Да, мы очень рады, что есть диссиденты у нас. Это наш воздух, он нам необходим». Посмотрим, что даст этот воздух. Конечно, будет принята нужная для ЦК их партии, для Марше политика, а диссидентов партийных или выкинут, или заставят молчать.

*Так и произошло. На этом съезде были исключены из компартии ряд ее диссидентов.
** Интеллигенции (франц.).

Демократический централизм — это очередной обман. Он сводится к следующему: пахан дает установку, для виду происходит обсуждение, конечно, девяносто девять процентов «за», и потом эта установка проводится в жизнь. Мы знаем, что это не партия, не демократия. И при Ленине так было, и сейчас то же самое. Ленин был против демократии. Для чего же теперь у Марше слово «демократ»? Только для обмана людей. Это надо было тоже довести до сведения телезрителей во время передачи. Жискар был страшно рад, что Фабр* из партии левых радикалов принял какое-то его предложение. Марше на этом играет: «Мы это доказывали; конечно, они скатились к правым». Не обыграли это его противники, не сказали, например: «Вот видите, когда единственный человек из вашей левой считает, что Франции нужно как-то помогать, берет на себя разрешение вопроса о безработице, тотчас на него все обрушиваются, говорят, что он прислужник, лакей. Так какая же тогда у вас демократия? Вы — оппозиционеры, вы в оппозиции, но не должны все же мешать улучшению страны. Или вы только за забастовки, за разрушение, и тогда надо сказать, что коммунистическая партия — партия разрушения этого строя. Не скрывайте этого. Силы, которые против вас борются, должны разоблачать вас на каждом шагу. Кто вы есть? Вы есть разрушители, и, пожалуйста, не рядитесь ни в каких демократов. Вы хотите уничтожить Францию, ее экономическую систему, устроить свою власть — так и скажите. Поэтому, если человек какой-то пошел навстречу интересам Франции, вы не шельмуйте его, а скажите, что он вам неудобен, плох тем, что укрепляет Францию, которая вам ненавистна и которую вы хотите превратить в свою вотчину».

* Робер Фабр — основатель и председатель (1973—1978) движения левых радикалов (MRG), из которого он затем был исключен.

Во всех случаях, когда коммунистическая партия возражает против политики Жискара, надо вскрывать ее натуру, объяснять, для чего это делается. Во всех случаях, когда Марше против или за, надо всегда выяснять причину. Скажем, он против вхождения Испании в свободный рынок. Но, конечно, не потому, чтобы сделать хорошее для фермеров Франции, чтоб конкуренцию уменьшить — об этом Жискар думает не меньше, — а для того, чтобы получить лишние голоса и лишнюю демагогию развести: «Вот смотрите, коммунистическая партия защищает интересы крестьян». Коммунистическая партия — худший враг крестьянства, враг, который боится не знаю как крестьян и их уничтожает, и вот Марше напяливает на себя шкуру любителя фермеров и их защищает. Но никто не задал Марше вопросов, показывающих его лживость. Например: «Почему же вы уничтожили всех фермеров? Почему в Советском Союзе и в других странах были против них?» Нельзя было во время этих дебатов задать вопрос, а потом дать Марше возможность молоть чуть ли не час всякий вздор, который слушать противно.

Каждый раз, когда Марше говорит, что его партия — партия рабочих, надо говорить, что это вранье, что она — враг рабочих: коммунистам рабочие нужны только для того, чтобы захватить власть, а когда власть захвачена, рабочие становятся первыми жертвами. Надо было сказать о том, как коммунистические профсоюзы разрушают Францию. Полтора часа вечером французы слушали Марше, и никому в голову не пришло сказать: «Смотрите, какое безобразие творится сейчас в аэропортах. Позор! Франция не государство, а просто какой-то бардак. Нарушено сообщение на всех линиях, Франции и различным компаниям нанесены огромные убытки. Жалко людей: дети, женщины сидят на аэродромах по три-четыре дня в тяжелых для западных людей условиях, и все страшно дорого им стоит; деньги у них уходят на ресторан, хоть поехали они не для этого. А кто это устроил? Да, конечно, коммунистическая партия. Вот ее любовь к Франции, к рабочим людям». Надо об этом говорить.

«Компартия на страже интересов трудящихся, наше воздействие на буржуазию приводит к тому, что у нас невозможно то, что в Германии», — сказал Марше. А что в Западной Германии плохого? Богатейшая страна, немного больше порядка и меньше безобразий, забастовок, чем во Франции. Там, где коммунистическая партия сильная, там идет разрушение страны. Рабочий класс ничего не выигрывает.

Затем Марше начали клевать за то, что он в сорок втором году добровольно поехал работать в Германию. Депортация была в сорок третьем, а он уехал раньше; для депортации какая-то подпись требовалась, которую он не представил. В общем, доказано, что он уехал из Франции по собственному желанию в сорок втором году. За это я Марше меньше всего обвинял бы. Он был тогда молодым рабочим парнем. Он воспринял идеалы Народного фронта, Леона Блюма, на которых был воспитан. А в тридцать девятом начинается роман коммунистов с Гитлером, который продолжается два года. Вот Марше и понимает, что эту буржуазную войну с Германией нечего поддерживать: с Германией не надо бороться, а, наоборот, в ней надо пролетариат, братские узы крепить. С сорок первого года надо было сразу переключиться по приказу Москвы и быть против Германии, а он годик в ней задержался. Ну что ж тут такого? Молодой человек, партия не была еще такой сильной, как сейчас, может, и печать была немножко ограниченная, подпольная. Значит, не дошли до него эти приказы, вот и все. Он продолжал с тридцать девятого по сорок первый действовать в русле директив компартии времен Народного фронта. Потом разобрался, ему подсказали. Виновата целиком партия, которая этим и была замечательна, что была то за, то против Гитлера. Таково ее лицо.

_________

Французская правая на уровне своего правительства — сплошной позор. Крупного арабского террориста* выпустили из тюрьмы и разрешили покинуть территорию Франции, а завтра, может, он убьет одного из членов ее правительства. Ведь Кар-лос" перебил полицейских, бывших чиновников, но все забыли, простили. Дожидаются. Такая же картина во французских салонах, даже тех, которые считают себя правыми. Самое главное: они уже решили, что все кончено, что приходит к власти lа gauche — левые партии — и надо сдаваться заранее. Что можно делать с таким настроением? Взглядов никаких, убеждений никаких, что-нибудь возразить не могут. Мне просто интересно: «Я предлагаю то-то, возразите. Найдите слабое место и скажите, что Общество Независимых почему-то не пойдет». Нет, никогда. Сейчас книжки исчезли, весь тираж вышел***.

* Имеется в виду Абу Дауд, подозреваемый в организации террористического акта во время Олимпийских игр в Мюнхене. В 1977 году он приехал во Францию под вымышленным именем, чтобы присутствовать на похоронах делегата ООП (Организации освобождения Палестины), был арестован французской полицией и тут же освобожден.
** Карлос Ильич Рамирес — известный венесуэльский террорист. В 1997 году французский суд приговорил его к пожизненному заключению.
*** «Le Monde oscillatoire» («Осциллирующий мир»), в котором было кратко изложено «Общество Независимых», был сразу распродан на лекциях Д. Панина.