Свобода и демократия

Из наблюдений людей и из первого закона развития следует, что очень большая свобода в обществе порождает на одном из своих полюсов обязательно какую-то преступность или террор. Большая свобода и террор как-то связаны: чем больше свободы, тем больше террора, всякой преступности. Ведь больше свободы, чем в Америке, и не придумаешь, и вместе с тем в ней терроризм, страшная преступность. То же во Франции, Германии, Италии. Причина, видимо, не только в людях, и объясняется это не только первым законом развития: полюс большой свободы порождает полюс какого-то преступного принуждения, насилия и, наоборот, нарушения свободы отдельного человека. Безграничная, великолепная свобода у одних людей, а на другом ее полюсе — несвобода, антисвобода, террор: заставить делать, что я хочу; делай, что моя воля желает. Кроме того, есть и очень простое соображение: раз существует огромная свобода, люди высокого уровня стремятся или должны стремиться к высоким образцам свободы, и часть из них, безусловно, к ним приходит; люди низкого уровня приходят к низким образцам свободы, их свобода выливается в преступления, в террор, в насилие.

Демократия имеет большой изъян: она может быть хороша, когда в ней достаточно сильная власть, которая исполняет законы, то есть обязательно действует на власть имущих, на них влияет, заставляет их делать то, что хочет большинство; вольно-невольно, но все время какое-то воздействие оказывается на общество. И судьи, следователи, даже тюремщики начинают поддаваться этому воздействию. Так было в конце девятнадцатого века и начале двадцатого века в России; сейчас то же вовсю происходит в Америке, во Франции, в Германии, в Италии. Но власть там дряблая, слабая. Демократия не может дать сильной власти. В начальный момент у нее идет ничего, обычно после того, как монархия превратилась в демократию, когда все еще хорошо налажено и есть сильные мужи общества. А потом, когда эта структура долго продолжается, она начинает быть какой-то квелой, слабой. И демократия начинает разрушаться по собственному поощрению, по слабости.

Склоняюсь опять-таки к монархии. Не лучше ли иметь все-таки монархию, где имеется традиционная власть и можно всегда устроить разделение законодательной и исполнительной власти, выделить судебную власть, обеспечить эти власти неподкупными или, во всяком случае, сильными и смелыми людьми из традиционных семей, которые этому содействуют, или, для оживления состава, из лучших семей других слоев. И получается как в России начала двадцатого века. Что в этом плохого? Преступления совершались страшные, когда слишком демократический суд был. А когда ввели военно-полевые суды, то почему-то этот террор уничтожили. Власть не должна зависеть от населения. А раз так, то в лучшем случае она должна зависеть от помазанника Божия, чтобы быть связанной с христианством, с высокими христианскими принципами. Тогда в хорошее время власть может быть не менее демократичной в хорошем смысле, чем в той же Америке. Когда же происходят какие-то отклонения от системы, ее ослабление, власть мешкает. В какой-то мере это исправляется этическим контролем. Он поможет и слабой монархии, и дурной демократии. Но если нет этического контроля и надо выбирать между демократией и хорошей монархией, думаю, что монархия имеет много преимуществ.