Лёвчик

*Лев Зиновьевич Копелев (1912—1997).

Еще в сорок восьмом, сорок девятом, пятидесятом я говорил Лёвчику: «Надо быть правдивым с самим собой. Ты хочешь быть хорошим для этого режима, но человек ты честный. Ты ломаешь и коверкаешь себя, чтоб натащить на себя страшную, кровавую дерюгу. Кое-как ты, конечно, ее носишь, и носишь ее годами, но это не может не сказаться на тонких струнах твоей души, на том, что я называю прибором искусства». До последнего времени я думал, что при многолетних истязаниях этого прибора Лев давно довел его до уничтожения. Но, слава Богу, Лёвчик стал приходить к более-менее человеческим представлениям. А после смерти Сталина прямо метаморфоза с Лёвой произошла. Я, собственно, всегда был уверен, что для него это театр, что он достаточно умен, чтобы прекрасно, не хуже нас разбираться во всей этой кровавой омерзительной шайке. К тому же Лев был лучше нас подкован, образован в истории всяких партийных подпольных течений, которые мы с пятого на десятое знали. Он же знал их доподлинно, он их изучал. Мальчишкой, правда, он все-таки принадлежал к какой-то оппозиции. Во всяком случае, с его памятью, с его способностями он извлек очень много из этого своего опыта и рассказывал нам очень интересные вещи. То, что Лёва играл роль, было вне всякого сомнения. Но актер играет на сцене, а дома все-таки остается Иван Иванычем. Самое страшное, что Лёва играл и на сцене, и в жизни — лохмотья сталиниста, лениниста, марксиста таскал и ночью и днем. Страшный груз, страшная ноша! И за этот театр Лев заплатил, как мне казалось, уничтожением своего прибора, который у него, безусловно, был. Мне было всегда ясно, что человек он художественно очень одаренный. Когда он хотел что-нибудь изобразить, рассказать, он преображался, у него и голос появлялся, и мимика, а память его воспроизводила всегда что-то интересное.

Уже его первая книжка была для меня радостным известием. Я понял, что его прибор не исчез, не пропал, хотя и сильно искажен. Он уже перестал окровавленные лохмотья на себе таскать, а потом сбросил и кожаную куртку комиссара. И вот он прислал мне свою книгу «И сотворил себе кумира». Это был для меня праздник. Он доказал, что прибор его, потеряв что-то от своей первоначальной свежести и силы, принял нужные очертания и того, что от него осталось, слава Богу, достаточно для очень хорошего писателя. Само название «И сотворил себе кумира» подтверждает мою точку зрения. Конечно, у Лёвы был кумир, искусственно созданный, которого он пестовал, с которым он не хотел расстаться. Он ему жертвы ежедневные приносил. Не сотвори себе кумира. Сотворил и почти что погиб как писатель. Потому что все, что делалось в эту эпоху, все, что предлагал Лёва, было на каком-то безнадежном, сером уровне.

Лёве — семьдесят лет. Мы присутствуем при рождении нового писателя. Многие писатели начинают с описания своей жизни, и иногда на этом у них все кончается. Я надеюсь, что хоть Лёва и начал по такой же наиболее легкой тропе идти, но он совершенно не осужден на биографическую передачу событий. Настоящий писатель не только пересказывает то, что он видел и пережил сам, а может в своем творческом воображении изобразить действующих лиц, их переживания, их борьбу, разговоры. Есть ли для этого достаточно данных у Льва? Вижу, что есть. Времени осталось мало. Рассчитывать на мерки, нормальные для молодого писателя, не приходится. Мне кажется, что Лёва сможет использовать свою колоссальную память и свой на девять десятых поправившийся прибор. Потому что у Льва интереснейшие факты. К примеру: самый, можно сказать, центральный хутор восемнадцать раз переходил из рук в руки во время гражданской войны; через его призму и призму его близких даны все переживания, и справился Лёва с этой задачей блестяще. Прадедушка, мама, которая меня очаровала, няня, водившая Лёву в церковь. Великолепное изображение поминок. Как мастерски даны люди, которые коллективизацию проводили.

Не знаю, Лёвчик, твоих дальнейших планов. Чувствую, что следовало бы тебе написать ряд новелл. Детство, отрочество и юность в виде ряда новелл — полноценных произведений искусства с законченными портретами персонажей. Скажем, новелла о нянюшке. Как получилось, что ее в ЧК забрали и расстреляли за все высказывания против большевизма. Бери разные события из твоей памяти — твоего художественного запаса. То, что поразило тебя еще в детстве, — сильное, интересное, и ткань будет добротная, художественная. Твой матрос не будет фальшивым [...]. В твоем морячке столько биографий чужих! Живой Человек. Приклей ему начало — покажи, что он и другие с офицером сделали, — и конец этого же морячка в Одессе, когда его к стенке поставили. Образ негодяя, который коллективизацию проводил, священника несчастного выдал, — великолепен. В десять раз лучше Каратаева, который придумка. А ты с косоглазым негодяем на нарах если не лежал, то мог лежать. Что тебе стоит присобачить ему подлое поведение во время Первой мировой войны, как он офицеров истязал своих и как в тридцать седьмом ему пулю в затылок его же друзья пустили. Ты будешь описывать живого человека, язык и повадки которого ты знаешь. И создашь действительно заповеди детства, отрочества и юности. На твоем материале можно будет эпоху изучать.

Слава Богу, что ты от кумиров избавился, только жаль, что очень долго избавлялся. Я тебя похоронил еще на шарашке. Все, что исходило из-под твоего пера потом, было серо, без искорки. Это было тебе наказание за поведение человеческой натуры, за то насилие, которое ты годами над ней производил. Тогда я называл тебя пустоцветом. Слава Богу, что ошибся. Судим по плодам. Не горюй. До конца дней своих будь самим собой.