Солженицын и действительность. Вступление

В 1973 году к моменту выхода по-русски моих «Записок Сологдина»* Солженицын находился еще в вотчине «вождей»** СССР, и я счел своим долгом во вступлении к этому изданию написать следующее: «С Александром Солженицыным мы находились в дружеских отношениях с 1947 по 1952 годы. По выходе из заключения виделись редко и расходились во взглядах». Солженицын был в стане врага, я в Свободном мире. Поэтому двадцать страниц в моей книге, посвященных Солженицыну, я заполнил только лучшим, что в те годы о нем можно было сказать. На странице 516 того же издания я специально подчеркнул еще раз: «Наша четырехлетняя жизнь под общим кровом, в. теснейшем общении, окончилась. Дороги наши разошлись, по выходе на волю мы встречались редко и нерегулярно: я обиделся за искажение образа Сологдина, и черная кошка пробежала между нами».

* Франкфурт/М., Посев, 1973. — Здесь и далее в этой работе примечания автора.
**Так Солженицын называет руководителей советского режима в «Письме вождям».

Действительность была несколько иной. Мои встречи и разговоры с Солженицыным после нашей реабилитации проходили на уровне сурового братства сталинских лагерей. Для меня он оставался бывшим заключенным. Я отдавал должное его литературному таланту, но с жесткой прямолинейностью указывал на его ошибки. Правда, я всегда щадил его самолюбие и делал это только с глазу на глаз. По мере роста своей славы он становился все нетерпимее к критике, но это не мешало мне продолжать ту же линию поведения. Я не всегда был прав: например, советовал ему печатать свои произведения на Западе под псевдонимом, как это сделал никому в ту пору не известный Андрей Синявский. Я не предугадал отзвук и влияние лагерной тематики, которая благодаря Солженицыну прорвалась в советскую литературу.

Критические замечания Солженицына к моим работам я принял с благодарностью.

По приезде в 1972 году на Запад я всеми силами защищал Солженицына, так как помнил, что он за железным занавесом и не может пока говорить в полную силу. Во время многочисленных лекций, встреч, бесед, в интервью я отстаивал его позицию борца, всячески выделял его хорошие качества. Когда солдат воюет, о его недостатках говорить не принято.

Теперь он в полной безопасности, в зените славы, окружен почетом и уважением; он сам защитит свои убеждения.

Сразу после приезда Солженицына в 1974 году на Запад я написал ему несколько писем и ответил на его письма, так как считал себя обязанным его предупредить. Но мой долг также защитить истину и людей от опасности вредных ошибочных предложений, доктрин, теорий, от кого бы они ни исходили.

Солженицын остается для меня одним из больших современных писателей. Я чту его десятилетнее единоборство с режимом и считаю «Архипелаг ГУЛАГ» подлинным свидетельством о преступлениях Ленина и его последователей, грозным предупреждением Западу. «Нобелевская лекция по литературе 1970 года» вызывает восхищение: Солженицын в ней рассматривает знакомую ему сферу литературы и искусства и преисполнен скромности и сочувствия к людям, когда касается остальных вопросов, в которых не считает себя экспертом. В этом был залог успеха лекции и ее влияние на людей различных слоев общества.

Публицистика Солженицына, которую я подвергаю критике в этой книге, занимает ничтожный объем в его творчестве и не умаляет значения этого большого писателя.