Кто художник?

* Приложение к журналу «Выбор». Париж, 1980. № 16—17.

Размышления при чтении первого номера журнала «Современное русское искусство»(А-Я)**

** Издатель: Igor Chelkovski, Chapelle de la Villedieu, 78310 Elancourt, France.

В 1928 году я жил в подмосковной деревне Звягино у станции Клязьма. Дача, которую снимал на лето мой отец, была в крайнем ряду, у поля, расстилавшегося на версту до стены леса. В то дождливое лето над ним грядой проходили облака, и вечерами, играя со сверстниками в городки, я не мог оторваться от необыкновенного заката. Нигде и никогда с тех пор я не видел столь дивной красоты. Мы ждали вечера, как театрального представления, и часто прекращали игру, любуясь разнообразием цвета, формы и образов: сегодня пред нами — серебряное поле, завтра — переливчатый багрянец дворца, сражение богатырей или пир богов.

В 1927 году, в канун десятой годовщины так называемой октябрьской революции, я бродил по вечерней Москве. На кремлевской стене, по обе стороны мавзолея Ленина были укреплены две огромные, ярко светящиеся красные цифры: 1917 и 1927. Я шел по противоположному тротуару Красной площади. Транспаранты отражались в потоках дождевой воды, и река крови текла у моих ног. Надо мной висели два топора, по замыслу оформителей иллюминации то были семерки. Едва ли они сами рассчитывали на столь ошеломляющий эффект: топоры и кровь — символ террора. Какое дурное предзнаменование для молодого человека!

При Сталине от казенных художников тошнило. Старье надоело, к иному искусству доступа не было. Некоторое представление о современной живописи я получил впервые лишь в конце пятидесятых годов, когда вернулся в Москву после 16 лет лагерей. Случайно попал на выставку английских художников в Музее изобразительных искусств на Волхонке. Затем я посетил ее еще несколько раз. Четыре картины запомнились:

— Пальто и шляпа брошены на стол у окна с крестообразной рамой. Ум озарила догадка: под одеждой человек в страшном горе, но нашедший в себе силы вернуться к Богу.

— Сочетание разных мелочей. Некоторые из них в форме гаечных ключей, кусков колес, фонарей. Нагромождение желтых и зеленых пятен. Конечно, художник был далек от моего восприятия, возможно навеянного этапом совхозной жизни в ссылке: я видел неразбериху и беспорядок посевной кампании, ее насилие над человеком и природой.

— Странные темные мазки в виде полос и линий. Вдруг одно из пятен обернулось головой злой надменной дамы. Я отошел в сторону — мазня, приблизился — гордячка снова недобро усмехнулась. Была ли голова сознательно сделана художником, или я открыл ее только для себя?

— На столе кофейник и чашка, в одной плоскости, без перспективы. Краски серые, тусклые. Для меня — олицетворение материализма. Думал ли об этом художник?

В 1977 году я читал курс лекций в университете города Кингстона в Канаде. Я не изменил своей многолетней привычке и ежедневно бегал вдоль озера Онтарио, поглядывая на два изваяния. Замысел первого был однозначен и вызывал раздражение и скуку плохой рекламы: из куска бетонной трубы выливались в озеро каменные нечистоты. Второе изваяние, если смотреть на него с берега, напоминало кусок приземистого виадука или пролет моста. Приблизившись, можно было различить два сооружения, находящие друг на друга. Не сразу, и не в один день, я понял, что это — мужчина и женщина. Едва ли ваятель думал так же в процессе своего творчества.

Кто же художник в приведенных примерах? Природа ли, человек ли, создавший или восприявший картину?

Закат, которым любуется человек, в сущности, никем не создан. Это — игра сил природы. Иногда, если в тебе заложен художественный прибор, то, когда он начинает работать, испытываешь наслаждение просто от сочетания красок. Зритель становится художником, и его художественное воображение творит из кусков пара и отраженных лучей битву валькирий, борьбу великанов, пиршественный стол.

Кто был художником, когда в 1927 году я смотрел на красные транспаранты, сделанные рядовыми ремесленниками? Думаю — человек, подобно мне открывший в праздничной иллюминации образ террора и насилия.

В полотнах на английской выставке я не увидел красоты, но нашел идею, которую искал. И, видимо, то не была праздная игра ума, ибо уже двадцать лет живут во мне созданные в ту пору образы, несмотря на потерянную в лагерях память.

Вторая скульптура в Онтарио могла быть понята зрителем разнозначно. Я увидел в литых стальных сооружениях мужчину и женщину, другой увидел бы, возможно, каких-либо животных, третий — что-либо еще. Но ничего подобного не увидел бы зритель, лишенный художественного прибора.

Говорят, что есть картины, написанные хвостом осла. Они станут произведениями искусства для тех, кто откроет в них красоту и смысл. Конечно, осла трудно назвать художником, и, видимо, он просто удачно проявил свои жизненные силы. Но художник тот, кто сумел создать из ослиной мазни образ, затронувший его чувства.

Зритель может стать и художником в высшем смысле, если ему доступно то, что я называю условно магией искусства. В свое время я не мог оторваться от репродукции картины Пауля Клее: квадрат и круг золотистого цвета на ровном бледном фоне. Всего два цвета. Возможно, кто-то недоуменно сказал бы: «Что за ерунда? Зачем эти простые геометрические фигуры?» Для меня же картина обернулась мистическим откровением. Не берусь объяснить, почему квадратик Клее пробудил во мне столь высокие чувства. Подбор цветов, фигур настойчиво говорил мне, что это откровение о Троице, что я проникаю в сферу Духа Святого.

С конца XIX века наряду со старой живописью, где ясный образ, данный художником, мог быть воспринят только однозначно, стало сосуществовать абстрактное искусство. Но почему для одного человека беспредметная картина полна животрепещущего смысла, а для другого она — лишь бессмысленная мазня? Один и тот же художник у разных людей вызывает разное восприятие. Абстрактнейшее полотно становится произведением искусства для того, кто нашел в нем красоту либо глубокий смысл, связанный с его переживаниями, настроениями, мыслями. И художником зритель становится, когда он не просто холодно воспримет картину, а создаст из мазков и бесформенных черных, серых, белых линий образ, будящий чувства, воплощающий определенную идею.

Художник-абстракционист лишь подготавливает матрицу, дает набросок красок и линий. Зритель, с помощью своего художественного прибора, создает для себя произведение искусства. Именно поэтому абстрактные полотна у разных зрителей дают разный эффект. Зритель без художественного прибора ругает новую живопись, смеется над ней, и его удел — продолжать любоваться пастушками, психеями, геркулесами.

Чем должно быть произведение искусства для людей, оснащенных художественным прибором и потому способных оценить живопись и ваяние? На мой взгляд, произведение искусства должно обладать одним из трех признаков:

— настоящей красотой, позволяющей надолго запомнить произведение;

— смыслом, без которого причудливая сложная картина превращается в ненужную фантасмагорию красок, муть, хаос, противоречащий настоящему искусству;

— магией искусства, спонтанно рождающей в нас фейерверк мыслей, мистическое настроение, глубокие чувства.

В большинстве случаев, когда произведение на красоту не тянет и ему далеко до магии искусства, приходится думать над смыслом. Причем найденный смысл должен создать определенное настроение, а не просто отвечать поверхностному скольжению воображения.

Полотно остается мазней для зрителя, который не найдет смысла. Поэтому мы вправе считать зрителей, обладающих прибором для восприятия произведений искусства, тоже художниками. Они воссоздают образ, который хотят или способны получить, хотя не в состоянии сами создать полотно или скульптуру. Естественно, это не умаляет достоинств истинных художников и ваятелей. Напротив, высшей похвалой для них часто является творческое восприятие абстракции зрителем.