Н. Шабуров. Д.М. Панин и современная Россия

Над современным гуманитарием господствует страсть к классификации. Она жжет и нудит его, пока он не найдет подходящую ячейку для любого попавшего в поле его зрения нового явления из области культуры, мышления, духовной жизни; найдя же, он успокаивается, а изучаемое явление, перестав быть чем-то своеобразным, не похожим ни на что, более того, утратив свою энтелехию (этот аристотелевский термин представляется уместным в статье о Димитрии Панине), костенеет и превращается в кирпичик стройной картины мира исследователя.

Не скрою: когда я принялся за чтение трудов Д.М. Панина («Лубянка — Экибастуз», «В человеках благоволение»*, «Теория густот», «Держава Созидателей» — перечисляю в том порядке, в котором читал), я уже представлял, в какую ячейку его поместить. Откуда такая уверенность? Я знал к тому времени, что Панин — прототип Сологдина из «В круге первом» Солженицына и христианский философ. Первое для меня означало, что его лагерные записки должны стоять в одном ряду с книгами Е. Гинзбург, О. Волкова, Л. Копелева, второе же — что философские труды Панина скорее всего воспроизводят основные темы так называемой русской религиозной философии.

* Сборник философских и социологических работ Панина, вышедший под этим названием в Москве в 1991 году.

Оказалось, однако, что книги не только не влезают в приготовленные мною ячейки, но я вообще не нашел для них подходящей ячейки, во всяком случае в XX столетии.

Сочинения Панина составляют единое целое (для понимания его идей «Лубянка — Экибастуз» не менее важна, чем собственно философские произведения), и целое это нисколько не напоминает философский универсум В. Соловьева или о. П. Флоренского, С. Франка, И. Ильина. Ведь основная цель русских религиозных философов (при всех различиях между ними) заключалась в оправдании христианской веры перед лицом современного им Разума.

Пусть субъективно русские мыслители могли быть настроены против духа новоевропейской философии, могли выступить за монистическую христианскую философию (программу построения подобной философии пытался — без особого успеха — набросать В.Ф. Эрн), могли даже оспаривать истины посленьюто-новского естествознания (о. П. Флоренский, А. Ф. Лосев) — все равно они объективно оказывались последователями теории двойственной истины (с чем, разумеется, никогда не согласились): для них одновременно и, как правило, не пересекаясь существовали два мира — мир христианского Откровения и мир новоевропейской науки и философии. И их основной целью, требовавшей огромных интеллектуальных усилий, было показать единство этих миров, доказать, что параллельные прямые таки пересекаются в одной точке, и вера предков оказывается оправданной перед строгим судом современного знания. Но дуализм оказывался неискоренимым, а искомый результат известен заранее, так что многие блистательные труды философов Серебряного века представляют собой задачи с заранее известными решениями.

Открывая труды Димитрия Панина, мы оказываемся в совершенно ином мире — едином и живущем и развивающемся по законам, данным Творцом. Естественные (равно как, впрочем, и общественные) науки раскрывают в меру возможностей дарованного Богом человеку разума эти законы, познавая тварный мир и через него Творца. Мир этот докантовский и додекартовский (хотя в то же время постэйнштейновский и постборовский), и аналогия здесь возникает разве что со Св. Фомой Аквинским, кстати со вниманием изучавшимся Д. М. Паниным.

Так что же? Может быть, Панин — консерватор? Кто-то вроде Жозефа де Местра XX века? Странный, однако же, это консерватизм, стремящийся не сохранить наличное состояние — Панин яростно восставал против современной ему нигилистической мысли, равно как и бесчеловечной социальности, — но восстановить давно забытое. Если это консерватизм, то что же тогда новаторство (если понимать под последним нечто серьезное, а не умственное фиглярство)? «Свое родство и скучное соседство мы презирать заведомо вольны».

Так где же искать исток мысли Панина? Ответ на это дает книга «Лубянка — Экибастуз», заставляющая вспомнить «Житие» протопопа Аввакума. Герой этих записок предстает человеком, сознательно избравшим путь сопротивления безбожному и бесчеловечному режиму; и опираться его выбор мог лишь на одно — веру в Бога. Вера позволила не только выжить физически, но и сохранить себя духовно, более того — создать себя как Личность со своим глубоко личностным мировоззрением. Игнорируя экзистенциальную основу мысли Панина, неизбежно впадешь в соблазн идеологизировать ее. Но как раз идеологом Панин не был. Он всего-навсего попытался всерьез отнестись к учению Вселенской Церкви и, опираясь на него, построить всеобъемлющую систему, охватывающую и философию, и естественные науки, и мораль, и социологию. Отсюда и своеобразие позиции Панина, его несхожесть с мыслителями нашего времени, в том числе и христианскими*. Отсюда и трудная судьба его книг, до сих пор не оцененных по достоинству. Ведь одинокие мыслители обречены на непонимание современников. И в самом деле: философы не согласятся с тем, что философии Панин отводит роль служанки богословия, теологов не может не смутить нетрадиционность и смелость его богословствования**, для либералов неприемлемы острейшая критика западного либерализма, интеллигенции и ее роли в истории России, защита цензуры, крайний моральный ригоризм, сочувствие к Франко и Пиночету, почвенники не простят отсутствия даже намека на так называемую русскую идею***, признание исторической вины русского народа в событиях 1917 года, критики «мифа о Святой Руси» и славянофильской идеализации русского народа****, симпатии к сионизму, принятия католичества.

Личность, труды и мысли Панина навсегда останутся примером стойкости человеческого духа и веры в Бога. Следует в то же время поставить вопрос об их значении для нашего времени, для конкретной культурно-исторической ситуации, которую мы сейчас переживаем.

* Некоторыми чертами Панин напоминает Честертона, но он гораздо серьезнее, и его труды абсолютно лишены присущего Честертону игрового отношения к жизни; это и не удивительно: российский жизненный опыт XX века не располагал к шуткам. — Здесь и далее примеч. автора.
** В приложении к книге «В человеках благоволение» даны положительные отзывы на труды Панина о. А. Шмемана, о. А. Меня, кардинала Дондейна, но это высказывания, данные вне контекста; однако уже предисловие С. С. Аверинцева к «Теории густот» и рецензия на эту книгу Ю. А. трейдера («Вопросы философии», 1994. № 5) содержат, при общей позитивной оценке, примечательные оговорки.
*** Панин как подлинно христианский мыслитель не мог не понимать, что национальный мессианизм не совместим с христианством; странно, что этого не понимали творцы русской религиозной философии.
**** Этим Панин выгодно отличается от своего солагерника Солженицына, во многом духовно близкого ему.

Хотелось бы выделить четыре момента в построениях Панина, представляющих особую важность, и сопоставить их с реалиями современной России.

1. Абсолютный приоритет религиозных ценностей в политической и социальной сфере. Разительным контрастом этому требованию является циничное использование религии политиками в своекорыстных целях и соучастие в этом высших церковных иерархов.

2. Связанный с предыдущим принцип абсолютности моральных норм. В свое время Ленин провозгласил: нравственно все, что выгодно рабочему классу. И сейчас большинство политиков следуют этому ленинскому завету, подставляя на место рабочего класса то русский народ, то державу, то рынок, то еще что-нибудь.

3. Неразрывная связь свободы и порядка. «Христианство — религия высокой свободы. Она способна из слабого сделать сильного и сформировать рыцарей духа, неуклонно выполняющих волю Спасителя и подчиняющих ей свою жизнь. Но при отходе христианина от заповедей Спасителя свобода превращается в своеволие и произвол, сила и доблесть тонут в сделках с совестью, низких и грязных поступках и других грехах, и происходит процесс самоуничтожения человека. Если же весь народ изменяет христианским этическим законам, то он по своей воле подкладывает себе мину замедленного действия»*. Непонимание того, что свобода без ответственности, в том числе без ответственности перед Творцом, вырождается в произвол, в свою очередь приводящий к установлению тирании, является, к сожалению, константой русского политического сознания. Поэтому усвоение мыслей Панина было бы особенно полезным.

* В человеках благоволение. С. 155.

4. Признание единства мира и отказ от попыток в очередной раз избрать для России особый путь развития. Религия и мораль неделимы. Россия исторически принадлежит к миру христианской цивилизации, и всякое обособление ее гибельно.

Книги Панина представляют страстный призыв ко всем людям доброй воли («созидателям») противостоять хаосу, насилию, в конечном счете глобальной катастрофе, грозящей людям. И есть надежда, что призыв этого «рыцаря веры» будет услышан.

Николай Шабуров