2. Промах

Есть такие учреждения, где натыкаешься на темновато-багровый фонарик у
двери: "Служебный". Или, поновей, важную зеркальную табличку: "Вход
посторонним категорически воспрещен". А то и грозный вахтер сидит за
столиком, проверяет пропуска. И за недоступной дверью рисуется, как вс?
запретное, невесть что.
А там -- такой же простой коридор, может почище. Средней струей
простелена дорожка красного казенного рядна. В меру натерт паркет. В меру
часто расставлены плевательницы.
Только безлюдно. Не ходят из двери в дверь.
Двери же -- все под ч?рной кожей, под вздувшейся от набивки ч?рной
кожей с белыми закл?пками и зеркальными же оваликами номеров.
Даже те, кто работают в одной из таких комнат, знают о событиях в
соседней меньше, чем о рыночных новостях острова Мадагаскара.
В тот же безморозный хмуроватый декабрьский вечер в здании московской
центральной автоматической телефонной станции, в одном из таких запретных
коридоров, в одной из таких недоступных комнат, которая у коменданта
числилась как 194-я, а в XI отделе 6-го управления МГБ как "Пост А-1", --
дежурило два лейтенанта. Правда, они были не в форме, а в "гражданском: так
приличнее было им входить и выходить из здания телефонной станции.
Одна стена была занята щитками, сигнальным стендом, тут же чернела
пластмасса и блестел металл телефонно-акустической аппаратуры. На другой
стене висела на серой бумаге инструкция во многих пунктах.
По этой инструкции, предусматривавшей и предупреждавшей все возможные
случаи нарушений и отклонений при подслушивании и записывании разговоров
американского посольства, дежурить долженствовало двоим: одному безотрывно
слушать, не снимая наушников, второму же никуда не удаляться из комнаты,
кроме как в уборную, {15} и каждые полчаса подменять товарища.
Невозможно было ошибиться, работая по этой инструкции.
Но по трагическому противоречию между идеальным совершенством
государственных устройств и жалким несовершенством человека, инструкция в
этот раз была нарушена. Не потому, что дежурившие были новички, но потому,
что имели они опыт и знали, что никогда ничего особенного не случается. Да
ещ? и канун западного рождества.
Одного из них, широконосого лейтенанта Тюкина, в понедельник на
политуч?бе непременно должны были спрашивать, "кто такие друзья народа и как
они воюют с социал-демократами", почему на втором съезде надо было
размежеваться, и это правильно, на пятом объединиться, и это снова
правильно, а с шестого съезда опять всяк себе, и это опять-таки правильно.
Нипоч?м бы Тюкин не стал читать с субботы, мало надеясь запомнить, но в
воскресенье после его дежурства намечали они с сестриным мужем крепко
заложить, в понедельник утром с опохмелу эта мура тем более в голову не
полезет, а парторг уже пенял Тюкину и грозил вызвать на бюро. Да главное-то
было не ответить, а представить конспект. За всю неделю Тюкин не выбрал
времени и сегодня весь день откладывал, а теперь, попросив товарища дежурить
пока без смены, приудобился в уголку при настольной лампе и выписывал из
"Краткого курса" к себе в тетрадь то одно место, то другое.
Верхнего света они ещ? не успели зажечь. Горела дежурная лампа у
магнитофонов. Кучерявый лейтенант Кулешов с пухленьким подбородком сидел с
наушниками и скучал. Ещ? с утра заказывали покупки, а после обеда посольство
как заснуло, ни одного звонка.
Долго просидев так, Кулешов надумал посмотреть нарывы на левой ноге.
Эти нарывы вспыхивали вс? новые и новые от неизвестных причин, их мазали
зел?нкой, цинковой и стрептоцидовой мазью, но они не заживали, а расширялись
под струнами. Боль уже мешала при ходьбе. В клинике МГБ его уже назначили на
консультацию к профессору. А недавно Кулешов получил квартиру новую, и жена
ждала реб?нка -- и такую складную жизнь эти нарывы отравляли. {16}
Кулешов совсем снял тугие наушники, давившие уши, переш?л удобнее к
свету, засучил левую трубку брюк и кальсон и стал осторожно ощупывать и
обламывать края струпов. При надавливании их насачивалась бурая сукровица.
Так больно, что отдавалось в голову, это захватило его внимание. В первый
раз его прострельнуло от мысли, что здесь не нарывы, а... а... Какое-то
пришло на память где-то слышанное страшное слово: гангрена?.. и ещ?
как-то...
Так он не сразу заметил, что катушки магнитофона бесшумно кружатся,
включ?нные автоматически. Не снимая обнаж?нной ноги с подставки, Кулешов
дотянулся до наушников, приложил к одному уху и услышал:
-- А откуда я знаю, что ви говорить правду?
-- А вы понимаете, чем я рискую?
-- Атомная бомба? А кто такой ви? Назовите ваш фамилия.
АТОМНАЯ БОМБА!!! Повинуясь порыву такому же бессознательному, как
схватиться за опору, падая, Кулешов вырвал штырь коммутатора, этим
разъединил телефоны -- и тут только сообразил, что вопреки инструкции, не
зас?к номера абонента.
Первое движение было -- обернуться. Тюкин строчил конспект и не видал
ничего. Тюкин-то был друг, но ведь Кулешову вменялось контролировать Тюкина,
значит и тому.
Дрожащими пальцами переключив на обратную перемотку, а в цепь
посольства включив запасной магнитофон, Кулешов сперва подумал стереть
запись и скрыть свою оплошность. Но тут же вспомнил, как начальник не раз
говорил, что работа их поста дублируется автоматической записью ещ? в одном
месте -- и откинул вздорную мысль. Конечно дублируется, и за укрытие такого
разговора -- расстреляют!
Лента перемоталась. Он включил прослушивание. Преступник очень
торопился, волновался. Откуда он мог говорить? Конечно, не из частной
квартиры. Да вряд ли и с работы. В посольства всегда стараются из автоматов.
Раскрыв список автоматов, Кулешов торопливо выбрал телефон на входной
лестнице метро "Сокольники".
-- Генка! Генка! -- хрипло позвал он, спуская брючину. -- Аврал! Звони
в оперативку! Может, ещ? захватят!..

{17}