4. Протестантское Рождество

Ёлка была -- сосновая веточка, воткнутая в щель табуретки. Плетеница
разноцветных маловольтных лампочек, обогнув ее дважды, спускалась молочными
хлорвиниловыми проводами к аккумулятору на полу.
Табуретка стояла в проходе между двухэтажными кроватями в углу комнаты,
и один из верхних матрасов отенял весь уголок и крохотную ?лку от яркости
подпотолочных ламп.
Шесть человек в плотных синих комбинезонах парашютистов привстали у
?лки и, склонив головы, строго слушали, как один из них, бойкий Макс Адам,
читал протестантскую рождественскую молитву.
Во всей большой комнате, тесно уставленной такими же двухэтажными
наваренными в ножках кроватями, больше не было никого: после ужина и часовой
прогулки все ушли на вечернюю работу.
Макс окончил молитву -- и шестеро сели. Пятерых из них схлынуло
горько-сладкое ощущение родины -- устроенной, устоявшейся страны, милой
Германии, под черепичными крышами которой был так трогателен и светел этот
первый в году праздник. А шестой среди них -- крупный мужчина с широкой
ч?рной бородой, был еврей и коммунист.
Льва Рубина судьба сплела с Германией и ветвями мира и прутьями войны.
В миру он был филолог-германист, разговаривал на безупречном
современном hoch-Deutsch, обращался при надобности к наречиям средне-,
древне- и верхне-германским. Всех немцев, когда-либо подписывавших свои
имена в печати, он без напряжения вспоминал как личных знакомых. О маленьких
городках на Рейне рассказывал так, как если б хаживал не раз их умытыми
тенистыми улочками.
А побывал он -- только в Пруссии, и то -- с фрон- {22} том.
Он был майором "отдела по разложению войск противника". Из лагерей
военнопленных он выуживал тех немцев, которые не хотели оставаться за
колючей проволокой и соглашались ему помогать. Он отбирал их оттуда и
безбедно содержал в особой школе. Одних он перепускал через фронт с
тринитротолуолом, с фальшивыми рейхсмарками, фальшивыми отпускными
свидетельствами и солдатскими книжками. Они могли подрывать мосты, могли
прокатиться домой и погулять, пока не поймают. С другими он говорил о Г?те и
Шиллере, обсуждал для машин-"звуковок" уговорные тексты, чтоб воюющие братья
обернули оружие против Гитлера. Из его помощников самые способные к
идеологии, наиболее переимчивые от нацизма к коммунизму, передавались потом
в разные немецкие "свободные комитеты" и там готовили себя для будущей
социалистической Германии; а кто попроще, посолдатистей -- с теми Рубин к
концу войны раза два и сам переходил разорванную линию фронта и силой
убеждения брал укрепл?нные пункты, сберегая советские батальоны.
Но нельзя было убеждать немцев, не врастя в них, не полюбив их, а с
дней, когда Германия была повержена -- и не пожалев. За то и был Рубин
посажен в тюрьму: враги по Управлению обвинили его, что он после январского
наступления 45-го года агитировал против лозунга "кровь за кровь и смерть за
смерть".
Было и это, Рубин не отрекался, только вс? неизмеримо сложней, чем
можно было подать в газете или чем написано было в его обвинительном
заключении.
Рядом с табуреткой, где светилась сосновая ветвь, были сплочены две
тумбочки, образуя как бы стол. Стали угощаться: рыбными консервами (зэкам
шарашки с их лицевых счетов делали закупки в магазинах столицы), уже
остывающим кофе и самодельным тортом. Завязался степенный разговор. Макс
направлял его на мирные темы: на старинные народные обычаи, умильные истории
рождественской ночи. Недоучившийся физик венский студент Альфред в очках
смешно выговаривал по-австрийски. Почти не смея вступить в беседу старших,
таращил глаза на рождественские лампочки круглолицый с просвечивающими, как
у порос?нка, розовыми ушами юнец Густав из Hitler- {23} jugend (взятый в
плен через неделю после конца войны).
И вс?-таки разговор сорвался с дорожки. Кто-то вспомнил Рождество сорок
четв?ртого года, пять лет назад, тогдашнее наступление в Арденнах, которым
немцы единодушно гордились как античным: побежд?нные гнали победителей. И
вспомнили, что в тот сочельник Германия слушала Геббельса.
Рубин, одной рукой теребя отструек своей ж?сткой ч?рной бороды,
подтвердил. Он помнит эту речь. Она удалась. Геббельс говорил с таким
душевным трудом, будто волок на себе все тяготы, под которыми падала
Германия. Вероятно, он уже предчувствовал свой конец.
Обер-штурм-банн-фюрер-SS Райнгольд Зиммель, чей длинный корпус едва
умещался между тумбочкой и сдвоенной кроватью, не оценил тонкой учтивости
Рубина. Ему невыносима была даже мысль о том, что этот еврей вообще смеет
судить о Г?ббельсе. Он никогда не унизился бы сесть с ним за один стол, если
бы в силах был отказаться от рождественского вечера с соотечественниками. Но
остальные немцы все непременно хотели, чтобы Рубин был. Для маленького
немецкого землячества, занесенного в позолоченную клетку шарашки в сердце
дикой беспорядочной Московии, единственным близким и понятным здесь
человеком только и был этот майор неприятельской армии, всю войну сеявший
среди них раскол и развал. Только он мог растолковать им обычаи и нравы
здешних людей, посоветовать, как надо поступить, или перевести с русского
свежие международные новости.
Ища, как бы выразиться подосадней для Рубина, Зиммель сказал, что в
Райхе вообще были сотни ораторов-фейерверкеров; интересно, почему у
большевиков установлено согласовывать тексты заранее и читать речи по
бумажкам.
Упр?к приш?лся тем обидней, чем справедливей. Не объяснять же было
врагу и убийце, что красноречие у нас было, да какое, но вытравили его
партийные комитеты. К Зиммелю Рубин испытывал отвращение, ничего больше. Он
помнил его только что привезенным на шарашку из многолетнего заключения в
Бутырках -- в хрустящей кожаной куртке, на рукаве которой угадывались
споротые нашивки гражданского эсэсовца -- худшего вида эсэсовца. Даже {24}
тюрьма не могла смягчить выражение устоявшейся жестокости на лице Зиммеля.
Именно из-за Зиммеля Рубину было неприятно прийти сегодня на этот ужин. Но
очень просили остальные, и было жалко их, одиноких и потерянных здесь, и
отказом своим невозможно было омрачить им праздник.
Подавляя желание взорваться, Рубин прив?л в переводе совет Пушкина
кое-кому не судить свыше сапога.
Обиходчивый Макс поспешил прервать нарастающую схватку: а он, Макс, под
руководством Льва, уже по складам читает по-русски Пушкина. А почему
Райнгольд взял торт без крема? А где был Лев в тот рождественский вечер?
Райнгольд прихватил и крем. Лев припомнил, что был он тогда на
наревском плацдарме, у Рожан, в сво?м блиндаже.
И как эти пять немцев вспоминали сегодня свою растоптанную и
разорванную Германию, окрашивая е? лучшими красками души, так и у Рубина
вдруг разживились воспоминания сперва о наревском плацдарме, потом о мокрых
лесах возле Ильменя.
Разноцветные лампочки отражались в согретых человеческих глазах.
О новостях спросили Рубина и сегодня. Но сделать обзор за декабрь ему
было стеснительно. Ведь он не мог себе позволить быть беспартийным
информатором, отказаться от надежды перевоспитать этих людей. И не мог он
уверить их, что в сложный наш век истина социализма пробивается порою
кружным искаж?нным пут?м. А поэтому следовало отбирать для них, как и для
Истории (как бессознательно отбирал он и для себя) -- только те из
происходящих событий, которые подтверждали предсказанную столбовую дорогу, и
пренебрегать теми, которые заворачивали как бы не в болото.
Но именно в декабре кроме советско-китайских переговоров, и то
затянувшихся, ну и кроме семидесятилетия Хозяина, ничего положительного
как-то не произошло. А рассказывать немцам о процессе Трайчо Костова, где
так грубо полиняла вся судебная инсценировка, где корреспондентам с
опозданием предъявили фальшивое раскаяние, будто бы написанное Костовым в
камере смертников, {25} - было и стыдно и не служило воспитательным целям.
Поэтому Рубин сегодня больше остановился на всемирно-исторической
победе китайских коммунистов.
Благожелательный Макс слушал Рубина и поддерживал кивками. Его глаза
смотрели невинно. Он был привязан к Рубину, но со времени блокады Берлина
что-то стал ему не очень верить и (Рубин не знал), рискуя головой, у себя в
лаборатории дециметровых волн стал временами собирать, слушать и опять
разбирать миниатюрный при?мник, ничуть не похожий на при?мник. И он уже
слышал из К?льна и по-немецки от Би-Би-Си не только о Костове, как тот
опроверг на суде вымученные следствием самообвинения, но и о сплочении
атлантических стран и о расцвете Западной Германии. Вс? это, конечно, он
передал остальным немцам, и жили они одной надеждой, что Аденауэр вызволит
их отсюда.
А Рубину они -- кивали.
Впрочем, Рубину давно пора была идти -- ведь его не отпускали с
сегодняшней вечерней работы. Рубин похвалил торт (слесарь Хильдемут
польщ?нно поклонился), попросил у общества извинения. Гостя несколько
позадержали, благодарили за компанию, и он благодарил. Дальше настраивались
немцы вполголоса попеть песни рождественской ночи.
Как был, держа в руках монголо-финский словарь и томик Хемингуэя на
английском, Рубин вышел в коридор.
Коридор -- широкий, с некрашеным разволокнившимся деревянным полом, без
окон, день и ночь с электричеством -- был тот самый, где Рубин с другими
любителями новостей час назад, в оживл?нный ужинный перерыв, интервьюировал
новых зэков, приехавших из лагерей. В коридор этот выходила одна дверь с
внутренней тюремной лестницы и несколько дверей комнат-камер. Комнат, потому
что на дверях не было запоров, но и камер, потому что в полотнах дверей были
прорезаны глазки -- застекл?нные окошечки. Эти глазки никогда не пригожались
здешним надзирателям, но заимствованы были из настоящих тюрем по уставу, по
одному тому, что в бумагах шарашка именовалась "спецтюрьмой ?1 МГБ".
Через такой глазок сейчас виден был в одной из комнат подобный же
рождественский вечер землячества латы- {26} шеи, тоже отпросившихся.
Остальные зэки были на работе, и Рубин опасался, чтоб его на выходе не
задержали и не потащили к оперуписать объяснение.
В обоих концах коридор кончался распашными на всю ширину дверьми:
деревянными четыр?хстворчатыми под полукруглой аркой, ведшими в бывшее
надалтарье семинарской церкви, теперь тоже комнату-камеру; и двуполотенными
запертыми, доверху окованными железом (эти, ведшие на работу, назывались у
арестантов "царские врата").
Рубин подош?л к железной двери и постучал в окошечко. С противной
стороны к стеклу прислонилось лицо надзирателя.
Тихо повернулся ключ. Надзиратель попался равнодушный.
Рубин вышел на парадную лестницу старинной постройки с разводными
маршами, прош?л по мраморной площадке мимо двух старинных, теперь уже не
светящих, узорочных фонарей. Тем же вторым этажом вош?л в коридор
лабораторий. В коридоре толкнул дверь с надписью: "АКУСТИЧЕСКАЯ".