9. Пятого года упряжки

Они так увлеклись, что совсем не слышали шума лаборатории и назойливого
радио из дальнего угла. На своем поворотном стуле Нержин опять обернулся к
лаборатории спиной, Рубин избоченился и положил бороду поверх рук,
скрещенных на кресельной спинке.
Нержин говорил, как поведывают давно выношенные мысли:
-- Когда раньше, на воле, я читал в книгах, что мудрецы думали о смысле
жизни или о том, что такое счастье, -- я мало понимал эти места. Я отдавал
им должное: мудрецам и по штату положено думать. Но смысл жизни? Мы жив?м --
ив этом смысл. Счастье? Когда очень-очень хорошо -- вот это и есть счастье,
общеизвестно... Благословение тюрьме!! Она дала мне задуматься. Чтобы понять
природу счастья, -- разреши мы сперва разбер?м природу сытости. Вспомни
Лубянку или контрразведку. Вспомни ту реденькую полуводяную -- без единой
зв?здочки жира! -- ячневую или овсяную кашицу! Разве е? ешь? разве е?
кушаешь? -- ею причащаешься! к ней со священным тре- {49} петом
приобщаешься, как к той пране йогов! Ешь е? медленно, ешь е? с кончика
деревянной ложки, ешь е?, весь уходя в процесс еды, в думанье о еде -- и она
нектаром расходится по твоему телу, ты содрогаешься от сладости, которая
тебе открывается в этих разваренных крупинках и в мутной влаге, соединяющей
их. И вот, по сути дела питаясь ничем, ты жив?шь шесть месяцев и жив?шь
двенадцать! Разве с этим сравнится грубое пожирание отбивных котлет?
Рубин не умел и не любил подолгу слушать. Всякую беседу он понимал так
(да так чаще всего и получалось), что именно он разм?тывал друзьям духовную
добычу, захваченную его восприимчивостью. И сейчас он порывался прервать, но
Нержин пятью пальцами впился в комбинезон на его груди, тряс, не давал
говорить:
-- Так на бедной своей шкуре и на несчастных наших товарищах мы узна?м
природу сытости. Сытость совсем не зависит от того, сколько мы едим, а от
того, как мы едим! Так и счастье, так и счастье, Л?вушка, оно вовсе не
зависит от объ?ма внешних благ, которые мы урвали у жизни. Оно зависит
только от нашего отношения к ним! Об этом сказано ещ? в даосской этике: "Кто
умеет довольствоваться, тот всегда будет доволен."
Рубин усмехнулся:
-- Ты эклектик. Ты выдираешь отовсюду по цветному перу и вс? вплетаешь
в свой хвост.
Нержин резко покачал рукой и головой. Волосы сбились ему на лоб. Очень
интересно оказалось поспорить, и выглядел он как мальчишка лет восемнадцати.
-- Не путай, Л?вка, совсем не так! Я делаю выводы не из прочт?нных
философий, а из людских биографий, которые рассказываются в тюрьмах. Когда
же потом мне нужно свои выводы сформулировать -- зачем мне открывать ещ? раз
Америку? На планете философии все земли давно открыты! Я перелистываю
древних мудрецов и нахожу там мои новейшие мысли. Не перебивай! Я хотел
привести пример: в лагере, а тем более здесь, на шарашке, если выдастся
такое чудо -- тихое нерабочее воскресенье, да за день отм?рзнет и отойд?т
душа, и пусть ничего не изменилось к лучшему в мо?м внешнем положении, но
иго тюрьмы чуть отпустит меня, и случится разговор по душам или {50}
прочт?шь искреннюю страницу -- и вот уже я на гребне! Настоящей жизни много
лет у меня нет, но я забыл! Я невесом, я взвешен, я нематериален!! Я лежу
там у себя на верхних нарах, смотрю в близкий потолок, он гол, он худо
оштукатурен -- и вздрагиваю от полнейшего счастья бытия! засыпаю на крыльях
блаженства! Никакой президент, никакой премьер-министр не могут заснуть
столь довольные минувшим воскресеньем!
Рубин добро оскалился. В этом оскале было и немного согласия и немного
снисхождения к заблудшему младшему другу.
-- А что говорят по этому поводу великие книги Вед? -- спросил он,
вытягивая губы шутливой трубочкой.
-- Книги Вед -- не знаю, -- убежд?нно парировал Нержин, -- а книги
Санкья говорят: "Счастье человеческое причисляется к страданию теми, кто
умеет различать."
-- Здорово ты насобачился, -- буркнул в бороду Рубин.
-- Идеализм? Метафизика? Что ж ты не клеишь ярлыков?
-- Это тебя Митяй сбивает?
-- Нет, Митяй совсем в другую сторону. Борода лохматая! Слушай! Счастье
непрерывных побед, счастье триумфального исполнения желаний, счастье полного
насыщения -- есть страдание! Это душевная гибель, это некая непрерывная
моральная изжога! Не философы Веданты или там Санкья, а я, я лично, арестант
пятого года упряжки Глеб Нержин, поднялся на ту ступень развития, когда
плохое уже начинает рассматриваться и как хорошее, -- и я придерживаюсь той
точки зрения, что люди сами не знают, к чему стремиться. Они исходят в
пустой колотьбе за горстку материальных благ и умирают, не узнав своего
собственного душевного богатства. Когда Лев Толстой мечтал, чтоб его
посадили в тюрьму -- он рассуждал как настоящий зрячий человек со здоровой
духовной жизнью.
Рубин расхохотался. Он хохотал в спорах, если совершенно отвергал
взгляды своего противника (а именно так и приходилось ему в тюрьме).
-- Внемли, дитя! В тебе сказывается неокреплость юного сознания. Свой
личный опыт ты предпочитаешь кол- {51} лективному опыту человечества. Ты
отравлен ароматами тюремной параши -- и сквозь эти пары хочешь увидеть мир.
Из-за того, что мы лично потерпели крушение, из-за того, что нескладна наша
личная судьба -- как может мужчина дать измениться, хоть сколько-нибудь
повернуться своим убеждениям?
-- А ты гордишься своим постоянством?
-- Да! Hier stehe ich und kann nicht anders.
-- Каменный лоб! Вот это и есть метафизика! Вместо того чтобы здесь, в
тюрьме, учиться, впитывать новую жизнь...
-- Ка-кую жизнь? Ядовитую желчь неудачников?
-- ... ты сознательно залепил глаза, заткнул уши, занял позу -- и в
этом видишь свой ум? В отказе от развития -- ум? В торжество вашего ч?ртова
коммунизма ты насилуешь себя верить, а не веришь!
-- Да не вера -- научное знание, обалдон! И -- беспристрастность .
-- Ты?! Ты -- беспристрастен?
-- Аб-солютно! -- с достоинством произн?с Рубин.
-- Да я в жизни не знал человека пристрастнее тебя!
-- Да поднимись ты выше своей кочки зрения! Да взгляни же в
историческом разрезе! За-ко-но-мерность! Ты понимаешь это слово? Неизбежно
обусловленная закономерность! Вс? ид?т туда, куда надо! Исторический
материализм не мог перестать быть истиной из-за того только, что мы с тобой
в тюрьме. И нечего рыться носом, выворачивать какой-то трухлявый скепсис!
-- Лев, пойми! Я не с радостью -- я с болью сердечной расставался с
этим учением! Ведь оно было -- звон и пафос моей юности, я для него вс?
остальное забыл и проклял! Я сейчас -- стебел?к, расту в воронке, где бомбой
вывернуло дерево веры. Но с тех пор, как меня в тюремных спорах били и
били...
-- Потому что у тебя ума не хватало, дура!
-- ... я по честности должен был отбросить ваши хилые построения. И
искать другие. А это нелегко. Скептицизм у меня, может быть -- сарай при
дороге, пересидеть непогоду.
-- Утки в дудки, тараканы в барабаны! Ске-епсис! Да разве из тебя
выйдет порядочный скептик? Скептику по- {52} ложено воздержание от суждений
-- а ты обо вс?м лезешь с приговором! Скептику положена атараксия, душевная
невозмутимость -- а ты по каждому поводу кипятишься!
-- Да! Ты прав! -- Глеб взялся за голову. -- Я мечтаю быть сдержанным,
я воспитываю в себе только... парящую мысль, а обстоятельства завертят -- и
я кружусь, огрызаюсь, негодую...
-- Парящую мысль! А мне в глотку готов вцепиться из-за того, что в
Джезказгане не хватает питьевой воды!
-- Тебя бы туда загнать, падло! Изо всех нас ты же один считаешь, что
методы МГБ необходимы...
-- Да! Без тв?рдой пенитенциарной системы государство существовать не
может...
-- ... Так вот тебя и загнать в Джезказган! Что ты там запо?шь?
-- Да дурак ты набитый! Ты бы хоть прежде почитал, что говорят о
скептицизме большие люди. Ленин!
-- А ну? Что -- Ленин? -- Нержин притих.
-- Ленин сказал: "у рыцарей либерального российского языкоблудия
скептицизм есть форма перехода от демократии к холуйскому грязному
либерализму".
-- Как-как-как? Ты не переврал?
-- Точно. Это из "Памяти Герцена" и касается...
Нержин убрал голову в руки, как сраж?нный.
-- А? -- помягчел Рубин. -- Схватил?
-- Да, -- покачался Нержин всем туловищем. -- Лучше не скажешь. И я на
него когда-то молился!..
-- А что?
-- Что?? Это -- язык великого философа? Когда аргументов нет -- вот так
ругаются. Рыцари языкоблудия! -- произнести противно. Либерализм -- это
любовь к свободе, так он -- холуйский и грязный. А аплодировать по команде
-- это прыжок в царство свободы, да?
В захл?бе спора друзья потеряли осторожность, и их восклицания уже
стали слышны Симочке. Она давно взглядывала на Нержина со строгим
неодобрением. Ей обидно было, что проходил вечер е? дежурства, а он никак не
хотел использовать этого удобного вечера и даже не удосуживался обернуться в
е? сторону.
-- Нет, у тебя-таки совсем вывернуты мозги, -- отчаялся Рубин. -- Ну,
определи лучше. {53}
-- Да хоть какой-то смысл будет сказать так: скептицизм есть форма
глушения фанатизма. Скептицизм есть форма высвобождения догматических умов.
-- И кто ж тут догматик? Я, да? Неужели я -- догматик? -- большие
т?плые глаза Рубина смотрели с упр?ком. -- Я такой же арестант призыва сорок
пятого года. И четыре года фронта у меня осколком в боку сидят, и пять лет
тюрьмы на шее. Так я не меньше тебя вижу. И если б я убедился, что вс? до
сердцевины гниль -- я бы первый сказал: надо выпускать "Колокол"! Надо бить
в набат! Надо рушить! Уж я бы не прятался под кустик воздержания от
суждений! не прикрывался бы фиговым листочком, скепсисом!.. Но я знаю, что
гнило -- только по видимости, только снаружи, а корень здоровый, а стержень
здоровый, и значит надо спасать, а не рубить!
На пустующем столе инженер-майора Ройтмана, начальника Акустической,
зазвонил внутриинститутский телефон. Симочка встала и подошла к нему.
-- Пойми ты, усвой ты железный закон нашего века: два мира -- две
системы! И третьего не дано! И никакого "Колокола", звон по ветру распускать
-- нельзя! недопустимо! Потому что выбор неизбежный: за какую ты из двух
мировых сил?
-- Да пош?л ты вон! Это Пахану так выгодно рассуждать! На этих "двух
мирах" он под себя всех и подмял.
-- Глеб Викентьич!
-- Слушай, слушай! -- теперь Рубин властно схватил Нержина за
комбинезон. -- Это -- величайший человек!
-- Тупица! Боров тупой!
-- Ты когда-нибудь пойм?шь! Это вместе -- и Робеспьер и Наполеон нашей
революции. Он -- мудр! Он -- действительно мудр! Он видит так далеко, как не
захватывают наши куцые взгляды...
-- И ещ? смеет нас всех дураками считать! Жвачку свою нам
подсовывает...
-- Глеб Викентьич!
-- А? -- очнулся Нержин, отрываясь от Рубина.
-- Вы не слышали? По телефону звонили! -- очень сурово, сдвинув брови,
в третий раз обращалась Симочка, стоя за своим столом, руками крест-накрест
стягивая на себе коричневый платок козьего пуха. -- Антон Николае- {54} вич
вызывает вас к себе в кабинет.
-- Да-а?.. -- на лице Нержина явственно угас порыв спора, исчезнувшие
морщины вернулись на свои места. -- Хорошо, спасибо, Серафима Витальевна. Ты
слышишь, Л?вка, -- Антон. С чего б это?
Вызов в кабинет начальника института в десять часов вечера в субботу
был событием чрезвычайным. Хотя Симочка старалась казаться
официально-равнодушной, но взгляд е?, как понимал Нержин, выражал тревогу.
И как будто не было возгоравшегося ожесточения! Рубин смотрел на друга
заботливо. Когда глаза его не были искажены страстью спора, они были почти
женственно мягки.
-- Не люблю, когда нами интересуется высшее начальство, -- сказал он.
-- С чего бы? -- пожимал плечами Нержин. -- Уж такая у нас
второстепенная работ?нка, какие-то голоса...
-- Вот Антон нас и наладит скоро по шее. Выйдут нам боком воспоминания
Станиславского и речи знаменитых адвокатов, -- засмеялся Рубин. -- А может
насч?т артикуляции Сем?рки?
-- Так уж результаты подписаны, отступления нет. На всякий случай, если
я не вернусь...
-- Да глупости!
-- Чего глупости? Наша жизнь такая... Сожж?шь там, знаешь где. -- Глеб
защ?лкнул шторки тумбочек стола, ключи тихо переложил в ладонь Рубину и
пош?л неторопливой походкой арестанта пятого года упряжки, который потому
никогда не спешит, что от будущего жд?т только худшего.