10. Розенкрейцеры

По красной ковровой дорожке широкой лестницы, безлюдной в этот поздний
час, под сенью медных бра и высокого лепного потолка, Нержин поднялся на
третий этаж, придавая своей походке беспечность, миновал стол вольного
дежурного у городских телефонов и постучал в дверь начальника института
инженер-полковника госбезопасно- {55} сти Антона Николаевича Яконова.
Кабинет был широк, глубок, устлан коврами, обставлен креслами,
диванами, голубел посередине ярко-лазурной скатертью на длинном столе
заседаний и коричнево закруглялся в дальнем углу гнутыми формами письменного
стола и кресла Яконова. В этом великолепии Нержин бывал только несколько раз
и больше на совещаниях, чем сам по себе.
Инженер-полковник Яконов, за пятьдесят лет, ещ? в расцвете, роста
выдающегося, с лицом, может быть чуть припудренным после бритья, в золотом
пенсне, с мягкой дородностью какого-нибудь Оболенского или Долгорукова, с
величественно-уверенными движениями, выделялся изо всех сановников своего
министерства.
Он широко пригласил:
-- Садитесь, Глеб Викентьич! -- несколько хохлясь в сво?м полуторном
кресле и поигрывая толстым цветным карандашом над коричневой гладью стола.
Обращение по имени-отчеству означало любезность и доброжелательство,
одновременно не стоя инженер-полковнику труда, так как под стеклом у него
лежал перечень всех заключ?нных с их именами-отчествами (кто не знал этого
обстоятельства, поражался памяти Яконова). Нержин молча поклонился, не держа
рук по швам, однако и не размахивая ими, -- и выжидающе сел за изящный
лакированный столик.
Голос Яконова, играючи, рокотал. Всегда казалось странным, что этот
барин не имеет изысканного порока грассирования:
-- Вы знаете, Глеб Викентьевич, полчаса назад пришлось мне к слову
вспомнить о вас, и я подумал -- каким, собственно, ветром вас занесло в
Акустическую, к... Ройтману?
Яконов произн?с эту фамилию с откровенной небрежностью и даже -- перед
подчин?нным Ройтмана! -- не присовокупив к фамилии звание майора. Плохие
отношения между начальником института и его первым заместителем зашли так
далеко, что не считалось нужным их скрывать.
Нержин напрягся. Разговор, как чуял он, принимал дурной оборот. Вот с
этой же небрежной иронией не тонких и не толстых губ большого рта Яконов
несколько {56} дней назад сказал Нержину, что, может быть, он, Нержин, в
результатах артикуляции и объективен, но отн?сся к Сем?рке не как к дорогому
покойнику, а как к трупу беззвестного пьяницы, найденного под марфинским
забором. Сем?рка была главная лошадка Яконова, но шла она плохо.
-- ... Я, конечно, очень ценю ваши личные заслуги в науке
артикуляции...
(Издевается!)
-- ... Чертовски жалко, что ваша оригинальная монография напечатана
засекреченным малым тиражом, лишающим вас славы некоего русского Джорджа
Флетчера...
(Нагло издевается!)
-- ... Однако, я хотел бы иметь от вашей деятельности несколько
больший... профит, как говорят англо-саксы. Я преклоняюсь перед абстрактными
науками, но я -- человек деловой.
Инженер-полковник Яконов находился уже на той высоте положения и ещ? не
в той близости к Вождю Народов, при которых мог разрешить себе роскошь не
скрывать ума и не воздерживаться от своеобычных суждений.
-- Ну, так-таки вас спросить откровенно -- ну что вы там сейчас
делаете, в Акустической?
Нельзя было придумать вопроса беспощаднее! Яконову просто некогда было
за всем доспеть, он бы раскусил.
-- Какого ч?рта вам заниматься этой попугайщиной -- "стыр", "смыр"? Вы
-- математик? Универсант? Оглянитесь.
Нержин оглянулся и привстал: в кабинете их было не двое, а трое!
Навстречу Нержину с дивана поднялся скромный человек в гражданском, в
ч?рном. Круглые светлые очки поблескивали перед его глазами. В щедром
верхнем свете Нержин узнал Петра Трофимовича Верен?ва, довоенного доцента в
сво?м Университете. Однако, по привычке, выработанной в тюрьмах, Нержин
смолчал и не выказал никакого движения, полагая, что перед ним --
заключ?нный и опасаясь ему повредить поспешным узнанием. Верен?в улыбался,
но тоже казался смущ?нным. Голос Яконова успокоительно рокотал:
-- Воистину, в секте математиков завидный ритуал сдержанности.
Математики мне всю жизнь казались каки- {57} ми-то розенкрейцерами, я всегда
жалел, что не пришлось приобщиться к их таинствам. Не стесняйтесь. Пожмите
друг другу руки и располагайтесь без церемоний. Я оставлю вас на полчаса:
для дорогих воспоминаний и для информации профессором Верен?вым о задачах,
выдвигаемых перед нами Шестым Управлением.
И Яконов поднял из полуторного кресла сво? представительное нел?гкое
тело, означенное серебряно-голубыми погонами, и довольно легко пон?с его к
выходу. Когда Верен?в и Нержин встретились в рукопожатии, они уже были одни.
Этот бледный человек в светлых очках показался устоявшемуся арестанту
Нержину -- привидением, незаконно вернувшимся из забытого мира. Между миром
тем и сегодняшним прошли леса под Ильмень-озером, холмы и овраги Орловщины,
пески и болотца Белоруссии, сытые польские фольварки, черепица немецких
городков. В ту же девятилетнюю полосу отчуждения врезались ярко-голые
"боксы" и камеры Большой Лубянки. Серые провонявшиеся пересылки. Удушливые
отсеки "вагон-заков". Режущий ветер в степи над голодными, холодными зэками.
Черезо вс? это было невозможно возобновить в себе чувство, с каким
выписывались буковки функций действительного переменного на податливом
линолеуме доски.
Оба закурили, Нержин волнуясь, и сели, раздел?нные маленьким столиком.
Верен?в не в первый раз встречал своих прежних студентов -- по
Московскому университету и по Ростовскому, куда его в борьбе теоретических
школ послали перед войной для проведения тв?рдой линии. Но и для него было
необычное в сегодняшней встрече: уедин?нность подмосковного объекта,
окутанного дымкой трегубой секретности, оплетенного многими рядами колючей
проволоки; странный синий комбинезон вместо привычной людской одежды.
По какому-то праву, резко обозначив морщины у губ, спрашивал младший из
двух, неудачник, а старший отвечал -- застенчиво, будто стыдясь своей
незатейливой биографии уч?ного: эвакуация, реэвакуация, работал три года у
К..., защитил докторскую по топологии... До неучтивости рассеянный, Нержин
не спросил даже темы диссер- {58} тации из этой сухотелой науки, из которой
сам когда-то выбирал курсовой проект. Ему вдруг стало жаль Верен?ва...
Множества упорядоченные, множества не вполне упорядоченные, множества
замкнутые... Топология! Стратосфера человеческой мысли! В двадцать четв?ртом
столетии она, может быть, и понадобится кому-нибудь, а пока... А пока...

Мне нечего сказать о солнцах и мирах,
Я вижу лишь одни мученья человека...

А как он попал в это ведомство? почему уш?л из Университета?.. Да
направили... И нельзя было отказаться?.. Да отказаться можно было, но... Тут
и ставки двойные... Есть детишки?.. Четверо...
Стали зачем-то перебирать студентов нержинского выпуска, последний
экзамен которого был в день начала войны. Кто поталантливей -- контузило,
убило. Такие вечно лезут впер?д, себя не берегут. От кого и ждать было
нельзя -- или аспирантуру кончает, или ассистентствует. Да, ну а гордость-то
наша -- Дмитрий Дмитрич! Горяинов-Шаховской!?
Горяинов-Шаховской! Маленький старик, уже неопрятный от глубокой
старости, то перемажет мелом свою ч?рную вельветовую куртку, то тряпку от
доски положит в карман вместо носового платка. Живой анекдот, собранный из
многочисленных "профессорских" анекдотов, душа Варшавского императорского
университета, переехавшего в девятьсот пятнадцатом в коммерческий Ростов как
на кладбище. Полвека научной работы, поднос поздравительных телеграмм -- из
Милуоки, Кэптауна, Йокагамы. А в 30-м году, когда университет перестряпали в
"индустриально-педагогический институт" -- был вычищен пролетарской
комиссией по чистке как элемент буржуазно-враждебный. И ничто не могло б его
спасти, если б не личное знакомство с Калининым -- говорили, будто отец
Калинина был крепостным у отца профессора. Так или нет, но съездил Горяинов
в Москву и прив?з указание: этого не трогать!
И не стали трогать. До того стали не трогать, что вчуже становилось
страшно: то напишет исследование по естествознанию с математическим
доказательством бытия Бо- {59} га. То на публичной лекции о сво?м кумире
Ньютоне прогудит из-под ж?лтых усов:
-- Тут мне прислали записку: "Маркс написал, что Ньютон -- материалист,
а вы говорите -- идеалист." Отвечаю: Маркс перед?ргивает. Ньютон верил в
Бога, как всякий крупный уч?ный.
Ужасно было записывать его лекции! Стенографистки приходили в отчаяние!
По слабости ног усевшись у самой доски, к ней лицом, к аудитории спиной, он
правой рукой писал, левой следом стирал -- и вс? время что-то непрерывно
бормотал сам с собой. Понять его идеи во время лекции было совершенно
исключено. Но когда Нержину с товарищем удавалось вдво?м, деля работу,
записать, а за вечер разобрать -- душу осеняло нечто, как мерцание зв?здного
неба.
Так что же с ним?.. При бомб?жке города старика контузило, полуживого
увезли в Киргизию. А с сыновьями-доцентами во время войны, Верен?в точно не
знает, но что-то грязное, какое-то предательство. Младший Стивка, говорят,
сейчас грузчиком в нью-йоркском порту.
Нержин внимательно смотрел на Верен?ва. Уч?ные головы, вы кидаетесь
многомерными пространствами, отчего ж вы только жизнь просматриваете
коридорчиками? Над мыслителем издевались какие-то хари и твари -- это была
недоработка, временный загиб; дети припомнили унижения отца -- это грязное
предательство. И кто это знает -- грузчиком, не грузчиком?
Оперуполномоченные формируют общественное мнение...
Но за что... Нержин сел?
Нержин усмехнулся.
Ну, а за что, вс?-таки?
-- За образ мыслей, П?тр Трофимович. В Японии есть такой закон, что
человека можно судить за образ его невысказанных мыслей.
-- В Японии! Но ведь у нас такого закона нет?..
-- У нас-то он как раз и есть и называется Пятьдесят восемь -- десять.
И Нержин плохо стал слышать то главное, для чего Яконов св?л его с
Верен?вым. Шестое Управление прислало Верен?ва для углубления и
систематизации криптографическо-шифровальной работы здесь. Нужны математики,
{60} много математиков, и Верен?ву радостно увидеть среди них своего
студента, подававшего столь большие надежды.
Нержин полусознательно задавал уточняющие вопросы, П?тр Трофимович,
постепенно разгораясь в математическом задоре, стал разъяснять задачу,
рассказывал, какие пробы прид?тся сделать, какие формулы перетряхнуть. А
Нержин думал о тех мелко исписанных листиках, которые так безмятежно было
насыщать, обложась бутафорией, под зата?нно-любящие взгляды Симочки, под
добродушное бормотание Льва. Эти листики были -- его первая тридцатилетняя
зрелость.
Конечно, завиднее достичь зрелости в сво?м исконном предмете. Зачем,
кажется, ему головой соваться в эту пасть, откуда и историки-то сами уносят
ноги в прожитые безопасные века? Что влеч?т его разгадать в этом раздутом
мрачном великане, кому только ресницею одной пошевельнуть -- и отлетит у
Нержина голова? Как говорится -- что тебе надо больше всех? Больше всех --
что тебе надо?
Так отдаться в лапы осьминогу криптографии?.. Четырнадцать часов в
день, не отпуская и на перерывы, будут владеть его головой теория
вероятностей, теория чисел, теория ошибок... М?ртвый мозг. Сухая душа. Что ж
останется на размышления? Что ж останется на познание жизни?
Зато -- шарашка. Зато не лагерь. Мясо в обед. Сливочное масло утром. Не
изрезана, не ошершавлена кожа рук. Не отморожены пальцы. Не валишься на
доски замертво бесчувственным бревном, в грязных чунях, -- с удовольствием
ложишься в кровать под белый пододеяльник.
Для чего же жить всю жизнь? Жить, чтобы жить? Жить, чтобы сохранять
благополучие тела?
Милое благополучие! Зачем -- ты, если ничего, кроме тебя?..
Все доводы разума -- да, я согласен, гражданин начальник!
Все доводы сердца -- отойди от меня, сатана!
-- П?тр Трофимович! А вы... сапоги умеете шить?
-- Как вы сказали?
-- Я говорю: сапоги вы меня шить не научите? Мне бы {61} вот сапоги
научиться шить.
-- Я, простите, не понимаю...
-- П?тр Трофимович! В скорлупе вы жив?те! Мне ведь, окончу срок, --
ехать в глухую тайгу, на вечную ссылку. Работать я руками ничего не умею --
как проживу? Там -- медведи бурые. Там Леонарда Эйлера функции ещ? три
мезозойских эры никому не вознадобятся.
-- Что вы говорите, Нержин?! В случае успеха работы вас как криптографа
досрочно освободят, снимут судимость, дадут квартиру в Москве...
-- Эх, П?тр Трофимович, скажу вам поговорку доброго хлопца, моего
лагерного друга: "одна дьяка, что за рыбу, что за рака". Дьяка -- это
по-украински благодарность. Так вот не жду я от них дьяки, и прощения я у
них не прошу, и рыбки я им ловить не буду!
Дверь растворилась. Вош?л осанистый вельможа с золотым пенсне на
дородном носу.
-- Ну, как, розенкрейцеры? Договорились?
Не поднимаясь, твердо встретив взгляд Яконова, Нержин ответил:
-- Воля ваша, Антон Николаич, но я считаю свою задачу в Акустической
лаборатории не законченной.
Яконов уже стоял за своим столом, опершись о стекло суставами мягких
кулаков. Только знающие его могли бы признать, что это был гнев, когда он
сказал:
-- Математика! -- и артикуляция... Вы променяли пищу богов на
чечевичную похл?бку. Идите.
И двуцветным грифелем толстого карандаша начертил в настольном
блокноте:
"Нержина -- списать".