13. И надо было солгать...

Когда Нержин, сознавая, что произошло непоправимое, но еще не
почувствовав его до конца, вернулся в Акустическую, -- Рубина не было.
Остальные были все те же, и Валентуля, возясь в проходе с панелью, усаженной
десятками радиоламп, вскинул живые глаза.
-- Спокойно, парниша! -- задержал он Нержина взброшенной пятерней, как
автомашину. -- Почему у меня в третьем каскаде нет накала, вы не знаете? --
И вспомнил:
-- Да! А зачем вас вызывали? кес ке пассэ?
-- Не хамите, Валентайн, -- хмуро уклонился Нержин. Этому одноданцу
своей науки он не мог бы признаться, что отр?кся, только что отр?кся от
математики.
-- Если у вас неприятности -- могу порекомендовать: включайте
танцевальную музыку! А чего нам огорчаться? Вы читали этого... как его...?
ну, папироса в зубах, метр курим, два бросаем... сам лопатой не ворочает,
других призывает... ну, вот это:
Моя милиция -
Меня стереж?т! {77}
В запретной зоне -
Как хорошо!

Но тут же, занятый новой мыслью, Валентуля уже подавал команду:
-- Вадька! Осциллограф включи-ка!
Нержин подош?л к своему столу, ещ? не сел и увидел, что Симочка была
вся в тревоге. Она открыто смотрела на Глеба, и тонкие бровки е?
подрагивали.
-- А где Борода, Серафима Витальевна?
-- Его тоже Антон Николаич вызвал, в Сем?рку, -- громко ответила
Симочка. И, отойдя к щитку коммутатора, ещ? громче, слышно всем, попросила:
-- Глеб Викентьич! Вы проверьте, как я новые таблицы читаю. Ещ? есть
полчаса.
Симочка была в артикуляции одним из дикторов. Полагалось следить, чтобы
чтение всех дикторов было стандартным по степени внятности.
-- Где ж я вас проверю в таком шуме?
-- А... в будку пойд?мте. -- Она со значением посмотрела на Нержина,
взяла таблицы, написанные тушью на ватмане, и прошла в будку.
Нержин последовал за ней. Закрыл за собой сперва полую, аршинной
толщины дверь на засов, потом протиснулся в маленькую вторую дверь и, ещ?
шторы не сбросил, Сима повисла у него на шее, привстав на цыпочки, целуя в
губы.
Он подобрал е? на руки, л?гкую, -- было так тесно, что носки е? туфель
стукнулись о стену, сел на единственный стул перед концертным микрофоном и
на колени к себе опустил.
-- Что вас Антон вызывал? Что было плохого?
-- А усилитель не включ?н? Мы не договоримся, что нас через динамик
будут транслировать?..
-- ... Что было плохое?
-- Почему ты думаешь, что плохое?
-- Я сразу почувствовала, когда ещ? звонили. И по вас вижу.
-- А когда будешь звать на "ты"?
-- Пока не надо... Что случилось?
Тепло е? незнакомого тела передавалось его коленям {78} и через руки, и
по всей высоте. Незнакомого до полной загадки, ибо всякое было незнакомо
арестанту-солдату через столько лет. А и память юности не у каждого обильна.
Симочка была удивительно легка: кости ли е? надуты воздухом; из воска
ли е? сделали -- она казалась невесомой, как птица, увеличенная в объ?ме
перьями.
-- Да, переп?лочка... Кажется, я... скоро уеду.
Она извернулась в его руках и, роняя платок с плеч, сколь крепко могла,
обнимала:
-- Ку-да-а?
-- Как куда? Мы -- люди бездны. Мы исчезаем, откуда выплыли, -- в
лагерь, -- рассудливо объяснял Глеб.
-- За что-о-оже?? -- не словами, а стоном вышло из Симочки.
Глеб смотрел близко и даже недоум?нно в глаза этой некрасивой девушки,
любовь которой так нечаянно, так без усилий заслужил. Она была захвачена его
судьбою больше, чем он сам.
-- Можно было и остаться. Но в другой лаборатории. Мы вс? равно не были
бы вместе.
(Он так сейчас выговорил, будто именно из-за этого в кабинете Антона
отказался. Но он выговорил механическим сочетанием звуков, как говорил и
Вокодер. На самом деле таково было арестантское крайнее положение, что и
перейдя в другую лабораторию, Глеб искал бы всего этого с женщиной,
работающей рядом, и оставшись в Акустической -- с любой другой женщиной,
любого вида, назначенной работать за смежный стол вместо Симочки.)
А она маленьким тельцем вся теснилась к нему и целовала.
Эти минувшие недели, после первого поцелуя, -- зачем было щадить
Симочку, жалеть е? призрачное будущее счастье? Вряд ли найд?т она жениха,
вс? равно достанется кому-нибудь так. Сама ид?т в руки, и с таким испугом
стучит у обоих... Перед тем, как нырнуть в лагеря, где уж этого ни за что не
будет...
-- Мне жаль будет уехать... так... Я хотел бы увезти память о... о
тво?м... о твоей... Вообще оставить тебя... с реб?нком...
Она стремглав опустила пристыженное лицо и сопротивлялась его пальцам,
пытавшимся вновь запрокинуть ей {79} голову.
-- Переп?лочка... ну, не прячься... Ну, подними головку. Что ты
замолчала? А ты -- хочешь?
Она вскинула голову и изглубока сказала:
-- Я буду вас ждать! Вам -- пять осталось? -- я буду вас пять лет
ждать! А вы, когда освободитесь -- верн?тесь ко мне?
Он этого не говорил. Она поворачивала так, будто у него нет жены. Она
обязательно хотела замуж, долгоносенькая!
Жена Глеба жила тут же, где-то в Москве. Где-то в Москве, но вс? равно,
как если бы и на Марсе.
А кроме Симочки на коленях и кроме жены на Марсе, ещ? были в письменном
столе захороненные -- его этюды о русской революции, забравшие столько
труда, втянувшие лучшие мысли. Его первые нащупывающие формулировки.
Ни клочка записей не выпускали с шарашки. Да и на обысках пересылок они
могли дать ему только новый срок.
И надо было солгать сейчас! Солгать, пообещать, как это всегда
обещается. И тогда, уезжая, безопасно оставить написанное у Симочки.
Но и во имя такой цели не было у него сил солгать перед глазами,
смотревшими с надеждой.
Убегая от тех глаз, от того вопроса, он стал целовать е? маленькие
неокруглые плечи, огол?нные из-под блузки его руками.
-- Ты меня как-то спрашивала, что я вс? пишу да пишу, -- с затруднением
сказал он.
-- А что? Что ты пишешь? -- любопытливо спросила Симочка.
Если б она не перебила, не спросила так жадно, -- он бы, кажется,
сейчас ей сам что-то рассказал. Но она с нетерпением спросила -- и он
насторожился. Он столько лет жил в мире, где протянуты были всюду хитрые
незаметные проволочки мин, проволочки ко взрывателям.
Вот эти доверчивые любящие глаза -- они вполне могли работать на
оперуполномоченного.
Ведь с чего началось у них? Первый прикоснулся щекою не он -- она. Так
это могло быть подстроено!.. {80}
-- Так, историческое, -- ответил он. -- Вообще историческое, из
петровских врем?н... Но мне это дорого. Пока Антон меня не вышвырнет -- я
ещ? буду писать. А куда я вс? дену, уезжая?
И подозрительно углубился глазами в е? глаза.
Симочка покойно улыбалась:
-- Как -- куда? Мне отдашь. Я сохраню. Пиши, милый. -- И ещ?
высматривала в н?м: -- Скажи, а твоя жена -- очень красивая?
Зазвонил индукторный полевой телефон, которым будка соединялась с
лабораторией. Сима взяла трубку, нажала разговорный клапан, так что е? стало
слышно на другом конце провода, но не поднесла трубки ко рту, а --
раскраснелая, в растр?панной одежде -- стала читать бесстрастным мерным
голосом артикуляционную таблицу:
-- ... дьер... фскоп... штап... Да, я слушаю... Что, Валентин Мартыныч?
Двойной диод-триод?.. Шесть-Гэ-семь нету, но кажется есть шесть-Гэ-два.
Сейчас я кончу таблицу и выйду... гвен... жан... -- и отпустила клапан. И
ещ? т?рлась головой о грудь Глеба. -- Надо идти, становится заметно. Ну,
отпустите меня...
Но в голосе е? не было никакой решительности. Он плотней охватил и
сильно прижал е? к себе вверху, внизу, всю:
-- Нет!.. Я отпускал тебя -- и зря. А вот теперь -- нет!
-- Опомнитесь, меня ждут! Надо лабораторию закрывать!
-- Сейчас! Здесь! -- требовал он.
И целовал.
-- Не сегодня! -- возражала она, послушная.
-- Когда же?
-- В понедельник... Я опять буду дежурить, вместо Лиры... Приходите в
ужинный перерыв... Целый час будем с вами... Если этот сумасшедший Валентуля
не прид?т...
Пока Глеб открывал одни и отпирал другие двери, Сима была уже
заст?гнута, прич?сана и вышла первая, неприступно-холодна.

{81}