15. Девушку! Девушку!

Потом стих и мерный усталый голос повторника Абрамсона, побывавшего на
шарашках еще во время своего первого срока. В двух сторонах дошептывали
начатые истории. Кто-то громко и противно храпел, минутами будто собираясь
взорваться.
Неяркая синяя лампочка над широкими четырехстворчатыми дверьми,
вделанными во входную арку, освещала с дюжину двухэтажных наваренных коек,
веером расставленных по большой полукруглой комнате. Эта комната -- может
быть, единственная такая в Москве, имела двенадцать добрых мужских шагов в
диаметре, вверху -- просторный купол, сведенный парусом под основание
шестиугольной башни, а по дуге -- пять стройных, скругленных поверху окон.
Окна были обрешечены, но намордников на них не было, дн?м сквозь них был
виден по ту сторону шоссе парк, необихоженный, как лес, а летними вечерами
доносились тревожащие песни безмужних девушек московского предместья.
Нержин на верхней койке у центрального окна не спал, да и не пытался.
Внизу под ним безмятежным сном рабочего человека давно спал инженер Потапов.
На соседних койках -- слева, через проходец, доверчиво раскидался и
посапывал круглолицый вакуумщик "3емеля" (под ним пустела кровать
Прянчикова), справа же, на койке, приставленной вплотную, метался в
бессоннице Руська До- {87} ронин, один из самых молодых зэков шарашки.
Сейчас, отдаляясь от разговора в кабинете Яконова, Нержин понимал вс?
ясней: отказ от криптографической группы был не служебное происшествие, а
поворотный пункт целой жизни. Он должен был повлечь -- и, может быть, очень
вскоре -- тяж?лый долгий этап куда-нибудь в Сибирь или в Арктику. Привести к
смерти или к победе над смертью.
Хотелось и думать об этом жизненном изломе. Что успел он за тр?хлетнюю
шарашечную передышку? Достаточно ли он закалил свой характер перед новым
швырком в лагерный провал?
И так совпало, что завтра Глебу тридцать один год (не было, конечно,
никакого настроения напоминать друзьям эту дату). Середина ли это жизни?
Почти конец е?? Только начало?
Но мысли мешались. Огляд вечности не состраивался. То вступала
слабость: ведь ещ? не поздно и поправить, согласиться на криптографию. То
приходила на память обида, что одиннадцать месяцев ему вс? откладывают и
откладывают свидание с женой -- и уж теперь дадут ли до отъезда?
И, наконец, просыпался и раскручивался в н?м -- нахрап и хват, совсем
не он, не Нержин, а тот, кто вынужденно выпер из нерешительного мальчика в
очередях у хлебных магазинов первой пятилетки, а потом утверждался всей
жизненной обстановкой и особенно лагерем. Этот внутренний, цепкий, уже бодро
соображал, какие обыски ждут -- на выходе из Марфина, на при?ме в Бутырки,
на Красную Пресню; и как спрятать в телогрейке кусочки изломанного грифеля;
как суметь вывезти с шарашки старую спецодежду (работяге каждая лишняя шкура
дорога); как доказать, что алюминиевая чайная ложка, весь срок возимая им с
собой, его собственная, а не украдена с шарашки, где почти такие же.
И был зуд -- прямо хоть сейчас, при синем свете, вставать и начинать
все приготовления, перекладки и похоронки.
Между тем Руська Доронин то и дело резко менял положение: он валился
ничком, по самые плечи уходя в подушку, натягивая одеяло на голову и
стаскивая с ног; по- {88} том перепластывался на спину, сбрасывая одеяло,
обнажая белый пододеяльник и темноватую простыню (каждую баню меняли одну из
двух простынь, но сейчас, к декабрю, спецтюрьма перерасходовала годовой
лимит мыла, и баня задерживалась). Вдруг он сел на кровати и посунулся назад
вместе с подушкой к железной спинке, открыв там на углу матраса томищу
Моммзена, "Историю древнего Рима". Заметив, что Нержин, уставясь в синюю
лампочку, не спит, Руська хриплым ш?потом попросил:
-- Глеб! У тебя есть близко папиросы? Дай.
Руська обычно не курил. Нержин дотянулся до кармана комбинезона,
повешенного на спинку, вынул две папиросы, и они закурили.
Руська курил сосредоточенно, не оборачиваясь к Нержину. Лицо Руськи,
всегда изменчивое, то простодушно-мальчишеское, то лицо вдохновенного
обманщика -- под клубом вольных т?мно-белых волос даже в мертвенном свете
синей лампочки казалось привлекательным.
-- На вот, -- подставил ему Нержин пустую пачку из-под "Беломора"
вместо пепельницы.
Стали стряхивать туда.
Руська был на шарашке с лета. С первого же взгляда он очень понравился
Нержину и возбудил желание покровительствовать ему.
Но оказалось, что Руська, хотя ему было только двадцать три года (а
лагерный срок закатали ему двадцать пять) в покровительстве вовсе не
нуждался: и характер, и мировоззрение его вполне сформировались в короткой,
но бурной жизни, в пестроте событий и впечатлений -- не так двумя неделями
уч?бы в Московском университете и двумя неделями в Ленинградском, как двумя
годами жизни по поддельным паспортам под всесоюзным розыском (Глебу это было
сообщено под глубоким секретом) и теперь двумя годами заключения. Со
мгновенной переимчивостью, как говорится -- с ходу, усвоил он волчьи законы
ГУЛага, всегда был насторожен, лишь с немногими -- откровенен, а со всеми --
только казался ребячески откровенным. Ещ? он был кипуч, старался уместить
много в малое время -- и чтение тоже было одним из таких его занятий.
Сейчас Глеб, недовольный своими беспорядочными {89} мелкими мыслями, не
ощущая наклона ко сну и ещ? меньше предполагая его в Руське, в тишине
умолкшей комнаты спросил ш?потом:
-- Ну? Как теория циклов?
Эту теорию они обсуждали недавно, и Руська взялся поискать ей
подтверждений у Моммзена.
Руська обернулся на ш?пот, но смотрел непонимающе. Кожа лица его,
особенно лба, перебегала, выражая усилие доосмыслить, о ч?м его спросили.
-- Как с теорией цикличности, говорю?
Руська вздохнул, и вместе с выдохом с его лица ушло то напряжение и та
беспокойная мысль. Он обвис, сполз на локоть, бросил погасший недокурок в
подставленную ему пустую пачку и вяло сказал:
-- Вс? надоело. И книги. И теории.
И опять они замолчали. Нержин уже хотел отвернуться на другой бок, как
Руська усмехнулся и зашептал, постепенно увлекаясь и убыстряя:
-- История до того однообразна, что противно е? читать. Вс? равно как
"Правду". Чем человек благородней и честней, -- тем хамее поступают с ним
соотечественники. Спурий Кассий хотел добиться земли для простолюдинов -- и
простолюдины же отдали его смерти. Спурий Мелий хотел накормить хлебом
голодный народ -- и казн?н, будто бы он добивался царской власти. Марк
Манлий, тот, что проснулся по гоготанию хрестоматийных гусей и спас
Капитолий, -- казн?н как государственный изменник! А?..
-- Да что ты!
-- Начитаешься истории -- самому хочется стать подлецом, наиболее
выгодное дело! Великого Ганнибала, без которого мы и Карфагена бы не знали
-- этот ничтожный Карфаген изгнал, конфисковал имущество, срыл жилище! Вс?
-- уже было... Уже тогда Гнея Невия сажали в колодки, чтоб он перестал
писать смелые пьесы. Ещ? этолийцы, задолго до нас, объявили лживую амнистию,
чтоб заманить эмигрантов на родину и умертвить их. Ещ? в Риме выяснили
истину, которую забывает ГУЛаг: что раба неэкономично оставлять голодным и
надо кормить. Вся история -- одно сплошное ...ядство! Кто кого схопает, тот
того и лопает. Нет ни истины, ни заблуждения, ни разви- {90} тия. И некуда
звать.
В безжизненном освещении особенно растравно выглядело под?ргивание
неверия на губах -- таких молодых!
Мысли эти отчасти были подготовлены в Руське самим же Нержиным, но
сейчас, из уст Руськи, вызывали желание протестовать. Среди своих старших
товарищей Глеб привык ниспровергать, но перед арестантом более молодым
чувствовал ответственность.
-- Хочу тебя предупредить, Ростислав, -- очень тихо возражал Нержин,
склонясь почти к уху соседа. -- Как бы ни были остроумны и беспощадны
системы скептицизма или там агностицизма, пессимизма, -- пойми, они по самой
сути своей обречены на безволие. Ведь они не могут руководить человеческой
деятельностью -- потому что люди ведь не могут остановиться, и значит не
могут отказаться от систем, что-то утверждающих, куда-то призывающих...
-- Хотя бы в болото? Лишь бы переться? -- со злостью возразил Руська.
-- Хотя бы... Ч-ч-ч?рт его знает, -- заколебался Глеб. -- Ты пойми, я
сам считаю, что скептицизм человечеству очень нужен. Он нужен, чтобы
расколоть наши каменные лбы, чтобы поперхнуть наши фанатические глотки. На
русской почве особенно нужен, хотя и особенно трудно прививается. Но
скептицизм не может стать тв?рдой земл?й под ногой человека. А земля
вс?-таки -- нужна?
-- Дай ещ? папиросу! -- попросил Ростислав. И закурил нервно. --
Слушай, как хорошо, что МГБ не дало мне учиться! на историка! -- раздельным
громковатым ш?потом говорил он. -- Ну, кончил бы я университет или даже
аспирантуру, кусок идиота. Ну, стал бы уч?ным, допустим даже не продажным,
хотя трудно допустить. Ну, написал бы пухлый том. С какой-то ещ? восемьсот
третьей точки зрения посмотрел бы на новгородские пятины или на войну Цезаря
с гельветами. Столько на земле культур! языков! стран! и в каждой стране
столько умных людей и ещ? больше умных книжек -- какой дурак вс? это будет
читать?! Как это ты приводил? -- "То, что с трудом великим измыслили
знатоки, раскрывается другими, ещ? большими знатоками, как призрачное", да?
{91}
-- Вот-вот, -- упрекнул Нержин. -- Ты теряешь всякую опору и всякую
цель. Сомневаться можно и нужно. Но не нужно ли что-нибудь и полюбить, что
ли?
-- Да, да, любить! -- торжествующим хриплым ш?потом перехватил Руська.
-- Любить! -- но не историю, не теорию, а де-вуш-ку! -- Он перегнулся на
кровать к Нержину и схватил его за локоть. -- А чего лишили нас, скажи?
Права ходить на собрания? на политуч?бу? Подписываться на за?м?
Единственное, в ч?м Пахан мог нам навредить -- это лишить нас женщин! И он
это сделал. На двадцать пять лет! Собака!! Да кто это может представить, --
бил он себя в грудь, -- что такое женщина для арестанта?
-- Ты... не кончи сумасшествием! -- пытался обороняться Нержин, но
самого его охватила внезапная горячая волна при мысли о Симочке, о е?
обещании в понедельник вечером... -- Выбрось эту мысль! На ней мозг
затемнится. -- (Но в понедельник!.. Чего совсем не ценят благополучные
семейные люди, но что подымается ознобляющим зверством в измученном
арестанте!) -- Фрейдовский комплекс или симплекс, как там его ч?рта -- вс?
слабей говорил он, мутясь. -- В общем: сублимация! Переключай энергию в
другие сферы! Занимайся философией -- не нужно ни хлеба, ни воды, ни женской
ласки.
(А сам содрогнулся, представляя подробно, как это будет послезавтра --
и от этой мысли, до ужаса сладкой, отнялась речь, не хотелось продолжать.)
-- У меня мозг уже затемнился! Я не засну до утра! Девушку! Девушку
каждому надо! Чтоб она в руках у тебя... Чтобы... А, да что там!.. -- Руська
обронил ещ? горящую папиросу на одеяло, но не заметил того, резко
отвернулся, шл?пнулся на живот и д?рнул одеяло на голову, стягивая с ног.
Нержин еле успел подхватить и погасить папиросу, уже катившуюся меж их
кроватей вниз, на Потапова.
Философию представлял он Руське как убежище, но сам в том убежище выл
давно. Руську гонял всесоюзный розыск, теперь когтила тюрьма. Но что держало
Глеба, когда ему было семнадцать и девятнадцать, и вот эти горячие шквалы
затмений налетали, отнимая разум? -- а он себя струнил, передавливал и
пятаком поросячьим тыкал- {92} ся, тыкался в ту диалектику, хрюкал и
втягивал, боялся не успеть. Все эти годы до женитьбы, свою невозвратимую, не
тем занятую юность, горше всего вспоминал он теперь в тюремных камерах. Он
беспомощно не умел разрешать тех затмений: не знал тех слов, которые
приближают, того тона, которому уступают. Ещ? его связывала от прошлых веков
вколоченная забота о женской чести. И никакая женщина, опытней и мудрей, не
положила ему мягкой руки на плечо. Нет, одна и звала его, а он тогда не
понял! только на тюремном полу перебрал и осознал -- и этот упущенный
случай, целые годы упущенные, целый мир -- жгли его тут напрокол.
Ну ничего, теперь уже дожить меньше двух суток, до вечера понедельника.
Глеб наклонился к уху соседа:
-- Руська! А у тебя -- что? Кто-нибудь есть?
-- Да! Есть! -- с мукой прошептал Ростислав, л?жа пластом, сжимая
подушку. Он дышал в не? -- и ответный жар подушки, и весь жар юности, так
зло-бесплодно чахнущей в тюрьме, -- вс? накаляло его молодое, пойманное,
просящее выхода и не знающее выхода тело. Он сказал -- "есть", и он хотел
верить, что девушка есть, но было только неуловимое: не поцелуй, даже не
обещание, было только то, что девушка со взглядом сочувствия и восхищения
слушала сегодня вечером, как он рассказывал о себе -- и в этом взгляде
девушки Руська впервые осознал сам себя как героя, и биографию свою как
необыкновенную. Ничего ещ? не произошло между ними, и вместе с тем уже
произошло что-то, отчего он мог сказать, что девушка у него -- есть.
-- Но кто она, слушай? -- допытывался Глеб.
Чуть приоткрыв одеяло, Ростислав ответил из темноты:
-- Тс-с-с... Клара...
-- Клара?? Дочь прокурора?!!

{93}