16. Тройка лгунов

Начальник Отдела Специальных Задач кончал свой доклад у министра
Абакумова. (Речь шла о согласовании календарных сроков и конкретных
исполнителей смертных актов заграницей в наступающем 1950-м году;
принципиальный же план политических убийств был утвержден самим Сталиным еще
перед уходом в отпуск.)
Высокий (еще увышенный высокими каблуками), с зачесанными назад черными
волосами, с погонами генерального комиссара второго ранга, Абакумов победно
попирал локтями свой крупный письменный стол. Он был дюж, но не толст (он
знал цену фигуре и даже поигрывал в теннис). Глаза его были неглупые и имели
подвижность подозрительности и сообразительности. Где надо, он поправлял
начальника отдела, и тот спешил записывать.
Кабинет Абакумова был если и не зал, то и не комната. Тут был и
бездействующий мраморный камин и высокое пристенное зеркало; потолок --
высокий, лепной, на н?м люстра, и нарисованы купидоны и нимфы в погоне друг
за другом (министр разрешил там оставить вс?, как было, только зел?ный цвет
перекрасить, потому что терпеть его не мог). Была балконная дверь, глухо
забитая на зиму и на лето; и большие окна, выходившие на площадь и не
отворяемые никогда. Часы тут были: стоячие, отменные футляром; и накаминные,
с фигуркою и боем; и вокзальные электрические на стене. Часы эти показывали
довольно-таки разное время, но Абакумов никогда не ошибался, потому что ещ?
двое золотых у него было при себе: на волосатой руке и в кармане (с
сигналом).
В этом здании кабинеты росли с ростом чинов их обладателей. Росли
письменные столы. Росли столы заседаний под скатертями синего, алого и
малинового сукна. Но ревнивее всего росли портреты Вдохновителя и
Организатора Побед. Даже в кабинете простых следователей он был изображ?н
много больше своей натуральной величины, в кабинете же Абакумова Вождь
Человечества был выписан кремл?вским художником-реалистом на полотне пятиме-
{94} тровой высоты, в полный рост от сапог до маршальского картуза, в блеске
всех орденов (никогда им и не носимых), полученных большей частью от самого
себя, частью -- от других королей и президентов, и только югославские ордена
были старательно потом замазаны под цвет сукна кителя.
Как бы, однако, сознавая недостаточность этого пятиметрового
изображения и испытывая потребность всякую минуту вдохновляться видом
Лучшего Друга контрразведчиков, даже когда глаза не подняты от стола, --
Абакумов ещ? и на столе держал барельеф Сталина на стоячей родонитовой
плите.
А ещ? на одной стене просторно помещался квадратный портрет
сладковатого человека в пенсне, кто направлял Абакумова непосредственно.
Когда начальник смертного отдела уш?л, -- во входных дверях показались
цепочкой и прошли цепочкой по узору ковра заместитель министра
Селивановский, начальник отдела Специальной Техники генерал-майор Осколупов
и главный инженер того же отдела инженер-полковник Яконов. Соблюдая
чинопочитание друг перед другом и выказывая особое уважение к обладателю
кабинета, они так и шли, не сходя со средней полоски ковра, гуськом,
по-индейски, ступая след в след, слышны же были шаги одного Селивановского.
Худощавый старик с перемешанными седыми и серыми волосами, стриженными
бобриком, в сером костюме невоенного покроя, Селивановский из десяти
заместителей министра был на особом положении как бы нестроевого: он
заведовал не оперчекистскими и не следовательскими управлениями, а связью и
хрупкой секретной техникой. Поэтому на совещаниях и в приказах ему меньше
перепадало от гнева министра, он держался в этом кабинете не так скованно и
сейчас уселся в кожаное толстое кресло перед столом.
Когда Селивановский сел, -- передним оказался уже Осколупов. Яконов же
стоял позади него, как бы пряча свою дородность.
Абакумов посмотрел на открывшегося ему Осколупова, которого видел в
жизни разве что раза три -- и что-то симпатичное показалось ему в н?м.
Осколупов был {95} расположен к полноте, шея его распирала воротник кителя,
а подбородок, сейчас подобострастно подобранный, несколько отвисал. Одубелое
лицо его, изрытое оспой щедрее, чем у Вождя, было простое честное лицо
исполнителя, а не заумное лицо интеллигента, много из себя воображающего.
Прищурясь поверх его плеча на Яконова, Абакумов спросил:
-- Ты -- кто?
-- Я? -- перегнулся Осколупов, удруч?нный, что его не узнали.
-- Я? -- выдвинулся Яконов чуть вбок. Он втянул, сколько мог, свой
вызывающий мягкий живот, выросший вопреки всем его усилиям, -- и никакой
мысли не дозволено было выразиться в его больших синих глазах, когда он
представился.
-- Ты, ты, -- подтвердительно просопел министр. -- Объект Марфино --
твой, значит? Ладно, садитесь.
Сели.
Министр взял разрезной нож из рубинового плексигласа, почесал им за
ухом и сказал:
-- В общем, так... Вы мне голову морочите сколько? Два года? А по плану
вам было пятнадцать месяцев? Когда будут готовы два аппарата? -- И угрожающе
предупредил: -- Не врать! Вранья не люблю!
Именно к этому вопросу и готовились три высоких лгуна, узнав, что их
троих вызывают вместе. Как они и договорились, начал Осколупов. Как бы
вырываясь впер?д из отогнутых назад плеч и восторженно глядя в глаза
всесильного министра, он произн?с:
-- Товарищ министр!.. Товарищ генерал-полковник! -- (Абакумов больше
любил так, чем "генеральный комиссар") -- Разрешите заверить вас, что личный
состав отдела не пожалеет усилий...
Лицо Абакумова выразило удивление:
-- Что мы? -- на собрании, что ли? Что мне вашими усилиями? -- задницу
обматывать? Я говорю -- к числу к какому?
И взял авторучку с золотым пером и приблизился ею к
семидневке-календарю.
Тогда по условию вступил Яконов, самим тоном сво- {96} им и
негромкостью голоса подч?ркивая, что говорит не как администратор, а как
специалист:
-- Товарищ министр! При полосе частот до двух тысяч четыр?хсот герц,
при среднем уровне передачи ноль целых девять десятых непера...
-- Херц, херц! Ноль целых, херц десятых -- вот это у вас только и
получается! На хрена мне твои ноль целых? Ты мне аппарата дай -- два! целых!
Когда? А? -- И обв?л глазами всех троих.
Теперь выступил Селивановский -- медленно, перебирая одной рукой свой
серо-седой бобрик:
-- Разрешите узнать, что вы имеете в виду, Виктор Сем?нович.
Двусторонние переговоры ещ? без абсолютной шифрации...
-- Ты что из меня дурочку строишь? Как это -- без шифрации? -- быстро
взглянул на него министр.
Пятнадцать лет назад, когда Абакумов не только не был министром, но ни
сам он, ни другие и предполагать такого не могли (а был он фельдъегерем
НКВД, как парень рослый, здоровый, с длинными ногами и руками), -- ему
вполне хватало его четыр?хклассного начального образования. И поднимал он
свой уровень только в джиу-джицу и тренировался только в залах "Динамо".
Когда же, в годы расширения и обновления следовательских кадров,
выяснилось, что Абакумов хорошо вед?т следствие, руками длинными ловко и
лихо поднося в морду, и началась его великая карьера, и за семь лет он стал
начальником контрразведки СМЕРШ, а теперь вот и министром, -- ни разу на
этом долгом пути восхождения он не ощутил недостатка своего образования. Он
достаточно ориентировался и тут, наверху, чтобы подчин?нные не могли его
дурачить.
Сейчас Абакумов уже начинал злиться и приподнял над столом сжатый кулак
с булыгу, -- как растворилась высокая дверь и в не? без стука вош?л Михаил
Дмитриевич Рюмин -- низенький кругленький херувимчик с приятным румянцем на
щеках, которого вс? министерство называло Минькой, но редко кто -- в глаза.
Он ш?л, как котик, беззвучно. Приблизясь, невинно-светлыми глазами
окинул сидящих, поздоровался за руку с Селивановским (тот привстал), подош?л
к торцу стола {97} министра и, склонив головку, маленькими пухлыми ладонями
чуть поглаживая желобчатый скос столешницы, задумчиво промурлыкал:
-- Вот что, Виктор Сем?ныч, по-моему это задача -- Селивановского. Мы
отдел спецтехники не даром же хлебом кормим? Неужели они не могут по
магнитной ленте узнать голоса? Разогнать их тогда.
И улыбнулся так сладенько, будто угощал девочку шоколадкой. И ласково
оглядел всех тр?х представителей отдела.
Рюмин прожил много лет совершенно незаметным человечком -- бухгалтером
райпотребсоюза в Архангельской области. Розовенький, одутловатый, с
обиженными губками, он, сколько мог, донимал ехидными замечаниями своих
счетоводов, постоянно сосал леденцы, угощал ими экспедитора, с шоферами
разговаривал дипломатически, с кучерами заносчиво и аккуратно подкладывал
акты на стол председателя.
Но во время войны его взяли во флот и приготовили из него следователя
Особого отдела. И тут Рюмин наш?л себя! -- с усердием и успехом (может, к
этому прыжку он и жмурился всю жизнь?) он освоил намотку дел. Даже с
усердием избыточным -- так грубо сляпал дело на одного северофлотского
корреспондента, что всегда покорная Органам прокуратура тут не выдержала и
-- не остановила дела, нет! -- но осмелилась донести Абакумову. Маленький
северофлотский смершевский следователь был вызван к Абакумову на расправу.
Он робко вступил в кабинет, чтобы потерять там круглую голову. Дверь
затворилась. Когда она растворилась через час, Рюмин вышел оттуда со
значительностью, уже старшим следователем по спецделам центрального аппарата
СМЕРШа. С тех пор звезда его только взлетала (на гибель Абакумову, но оба
ещ? не знали о том).
-- Я их и без этого разгоню, Михал Дмитрич, поверь. Так разгоню --
костей не соберут! -- ответил Абакумов и грозно оглядел всех троих.
Трое виновато потупились.
-- Но что ты хочешь -- я тоже не понимаю. Как же можно по телефону по
голосу узнать? Ну, неизвестного -- как узнать? Где его искать? {98}
-- Так я им ленту дам, разговор записан. Пусть крутят, сравнивают.
-- Ну, а ты -- арестовал кого-нибудь?
-- А как же? -- сладко улыбнулся Рюмин. -- Взяли четверых около метро
"Сокольники".
Но по лицу его промелькнула тень. Про себя он понимал, что взяли их
слишком поздно, это не они. Но уж раз взяты -- освобождать не полагается. Да
может кого-то из них по этому же делу и прид?тся оформить, чтоб не осталось
оно нераскрытым. Во вкрадчивом голосе Рюмина проскрипнуло раздражение:
-- Да я им полминистерства иностранных дел сейчас на магнитофон запишу,
пожалуйста. Но это лишнее. Там выбирать из человек пяти-семи, кто мог знать,
в министерстве.
-- Так арестуй их всех, собак, чего голову морочить? -- возмутился
Абакумов. -- Семь человек! У нас страна большая, не обедняем!
-- Нельзя, Виктор Сем?ныч, -- благорассудно возразил Рюмин. -- Это
министерство -- не Пищепром, так мы все нити потеряем, да ещ? из посольств
кто-нибудь в невозвращенцы лупан?т. Тут именно надо найти -- кто? И как
можно скорей.
-- Гм-м... -- подумал Абакумов. -- Так что с чем сравнивать, не пойму?
-- Ленту с лентой.
-- Ленту с лентой?.. Да, когда-то ж надо эту технику осваивать.
Селивановский, сможете?
-- Я, Виктор Сем?ныч, ещ? не понимаю, о ч?м речь.
-- А чего тут понимать? Тут и понимать нечего. Какая-то сволочь, гадюга
какой-то, наверно, что дипломат, иначе ему неоткуда было узнать, сегодня
вечером позвонил в американское посольство из автомата и завалил наших
разведчиков там. Насч?т атомной бомбы. Вот угадай -- молодчик будешь.
Селивановский, минуя Осколупова, посмотрел на Яконова. Яконов встретил
его взгляд и немного приподнял брови, как бы расправляя их. Он хотел этим
сказать, что дело новое, методики нет, опыта тоже, а хлопот и без того
хватает -- не стоит браться. Селивановский был достаточно интеллигентен,
чтобы понять и это движение бро- {99} вей и всю обстановку. И он
приготовился запутать ясный вопрос в тр?х соснах.
Но у Фомы Гурьяновича Осколупова шла своя работа мысли. Он вовсе не
хотел быть дубиной на месте начальника отдела. С тех пор, как он был
назначен на эту должность, он исполнился достоинства и сам вполне поверил,
что владеет всеми проблемами и может в них разбираться лучше других -- иначе
б его не назначили. И хотя он в сво? время не кончил и семилетки, но сейчас
совершенно не допускал, чтобы кто-нибудь из подчин?нных мог понимать дело
лучше его -- разве только в деталях, в схемах, где нужно руку приложить.
Недавно он был в одном первоклассном санатории, был там в гражданском, без
мундира, и выдавал себя за профессора электроники. Там он познакомился с
очень известным писателем Казакевичем, тот глаз не спускал с Фомы
Гурьяновича, вс? записывал в книжку и говорил, что будет с него писать образ
современного уч?ного. После этого санатория Фома окончательно почувствовал
себя уч?ным.
И сейчас он сразу понял проблему и рванул упряжку:
-- Товарищ министр! Так это мы -- можем!
Селивановский удивл?нно оглянулся на него:
-- На каком объекте? Какая лаборатория?
-- Да на телефонном, в Марфине. Ведь говорили ж -- по телефону? Ну!
-- Но Марфино выполняет более важную задачу.
-- Ничего-о! Найд?м людей! Там триста человек -- что ж, не найд?м?
И вперился взглядом готовности в лицо министра. Абакумов не то, что
улыбнулся, но выразилась в его лице опять какая-то симпатия к генералу.
Таким был и сам Абакумов, когда выдвигался -- беззаветно готовый рубить в
окрошку всякого, на кого покажут. Всегда симпатичен тот младший, кто похож
на тебя.
-- Молодец! -- одобрил он. -- Так и надо рассуждать! Интересы
государства! -- а потом остальное. Верно?
-- Так точно, товарищ министр! Так точно, товарищ генерал-полковник!
Рюмин, казалось, ничуть не удивился и не оценил самоотверженности
рябого генерал-майора. Рассеянно глядя {100} на Селивановского, он сказал:
-- Так утром я к вам пришлю.
Переглянулся с Абакумовым и уш?л, ступая неслышно.
Министр поковырялся пальцем в зубах, где застряло мясо с ужина.
-- Ну, так когда же? Вы меня манили-манили -- к первому августа, к
октябрьским, к новому году, -- ну?
И уп?рся глазами в Яконова, вынуждая отвечать именно его.
Как будто что-то стесняло Яконова в постановке его шеи. Он пов?л ею
чуть вправо, потом чуть влево, поднял на министра свой холодноватый синий
взгляд -- и опустил.
Яконов знал себя остро-талантливым. Яконов знал, что и ещ? более
талантливые люди, чем он, с мозгами, ничем другим, кроме работы, не
занятыми, по четырнадцать часов в день, без единого выходного в году, сидят
над этой проклятой установкой. И безоглядчивые щедрые американцы, печатающие
свои изобретения в открытых журналах, также косвенно участвуют в создании
этой установки. Яконов знал и те тысячи трудностей, уже побежд?нных и ещ?
только возникающих, среди которых, как в море пловцы, пробираются его
инженеры. Да, через шесть дней истекал последний из последних сроков,
выпрошенных ими же самими у этого куска мяса, затянутого в китель. Но
выпрашивать и назначать несуразные сроки приходилось потому, что с самого
начала на эту десятилетнюю работу Корифей Наук отпустил сроку год.
Там, в кабинете Селивановского, договорились просить отсрочки десять
дней. К десятому января обещать два экземпляра телефонной установки. Так
настоял замми-нистра. Так хотелось Осколупову. Расч?т был на то, чтобы дать
хоть какую-нибудь недоработанную, но свежепокрашенную вещь. Абсолютности или
неабсолютности шифрации никто сейчас проверять не будет и не сумеет -- а
пока испытают общее качество да пока дойд?т дело до серии, да пока повезут
аппараты в наши посольства за границу -- за это время ещ? пройд?т полгода,
наладится и шифрация и качество звучания. {101}
Но Яконов знал, что м?ртвые вещи не слушаются человеческих сроков, что
и к десятому января будет выходить из аппаратов не речь человеческая, а
месиво. И неотклонимо повторится с Яконовым то же, что с Мамуриным: Хозяин
позов?т Берию и спросит: какой дурак делал эту машину? Убери его. И Яконов
тоже станет в лучшем случае Железной Маской, а то и снова простым зэком.
И под взглядом министра почувствовав неразрываемую стяжку петли на
своей шее, Яконов преодолел жалкий страх и бессознательно, как набирая
воздуха в л?гкие, ахнул:
-- Месяц ещ?! Ещ? один месяц! До первого февраля!
И просительно, почти по-собачьи, смотрел на Абакумова.
Талантливые люди иногда несправедливы к серякам. Абакумов был умней,
чем казалось Яконову, но просто от долгого неупражнения ум стал бесполезен
министру: вся его карьера складывалась так, что от думанья он проигрывал, а
от служебного рвения выигрывал. И Абакумов старался меньше напрягать голову.
Он мог в душе понять, что не помогут десять дней и не поможет месяц
там, где ушли два года. Но в его глазах виновата была эта тройка лгунов --
сами были виноваты Селивановский, Осколупов и Яконов. Если так трудно --
зачем, принимая задачу двадцать три месяца назад, согласились на год? Почему
не потребовали три? (Он уже забыл, что так же нещадно торопил их тогда.)
Упрись они тогда перед Абакумовым, -- уп?рся бы Абакумов перед Сталиным, два
бы года выторговали, а третий протянули.
Но столь велик страх, вырабатываемый долголетним подчинением, что ни у
кого из них ни тогда, ни сейчас не хватило мужества остояться перед
начальством.
Сам Абакумов следовал известной похабной поговорке про запас и перед
Сталиным всегда набавлял ещ? пару запасных месяцев. Так и сейчас: обещано
было Иосифу Виссарионовичу, что один аппарат будет стоять перед ним первого
марта. Так что на худой конец можно было разрешить ещ? месяц, -- но чтоб это
был действительно месяц. {102}
И опять взяв авторучку, Абакумов совсем просто спросил:
-- Это как -- месяц? По-человечески месяц или опять брешете?
-- Это точно! Это -- точно! -- обрадованный счастливым оборотом, сиял
Осколупов так, будто прямо отсюда, из кабинета, порывался ехать в Марфино и
сам браться за паяльник.
И тогда, мажа пером, Абакумов записал в настольном календаре:
-- Вот. К ленинской годовщине. Все получите сталинскую премию.
Селивановский -- будет?
-- Будет! будет!
-- Осколупов! Голову оторву! Будет?
-- Да товарищ министр, да там всего-то осталось...
-- А -- ты? Чем рискуешь -- знаешь? Будет?
Ещ? удерживая мужество, Яконов настоял:
-- Месяц! К первому февраля.
-- А если к первому не будет? Полковник! Взвесь! Вр?шь.
Конечно, Яконов лгал. И конечно надо было просить два месяца. Но уж
откроено.
-- Будет, товарищ министр, -- печально пообещал он.
-- Ну, смотри, я за язык не тянул! Вс? прощу -- обмана не прощу! Идите.
Облегч?нные, вс? так же цепочкой, след в след, они ушли, потупляясь
перед ликом пятиметрового Сталина.
Но они рано радовались. Они не знали, что министр устроил им
крысоловку.
Едва их вывели, как в кабинете было доложено:
-- Инженер Прянчиков!