19. Юбиляр

Комната была невелика, невысока. В ней было две двери, а окно, если и
было, то намертво зашторено сейчас, слито со стеною. Однако воздух стоял
свежий, приятный (особое лицо отвечало за впуск и выпуск воздуха и
химическую безвредность его).
Много места занимала низкая оттоманка с цветастыми подушками. Над ней
со стены горели сдвоенные лампы, прикрытые абажуриками.
На оттоманке лежал человек, чь? изображение столько раз было изваяно,
писано маслом, акварелью, гуашью, сепией, рисовано углем, мелом, толч?ным
кирпичом, сложено из придорожной гальки, из морских ракушек, поливанной
плитки, из з?рен пшеницы и соевых бобов, вырезано по кости, выращено из
травы, выткано на коврах, составлено из самол?тов, заснято на кинопл?нку --
как ничь? никогда за три миллиарда лет существования земной коры.
А он просто лежал, немного подобрав ноги в мягких кавказских сапогах,
похожих на плотные чулки. На н?м был френч с четырьмя большими карманами,
нагрудными {112} и боковыми -- старый, обжитый, из тех серых, защитных,
ч?рных и белых френчей, какие (немного повторяя Наполеона) он усвоил носить
с гражданской войны и сменил на маршальский мундир только после Сталинграда.
Имя этого человека склоняли газеты земного шара, бормотали тысячи
дикторов на сотнях языков, выкрикивали докладчики в началах и окончаниях
речей, выпевали тонкие пионерские голоса, провозглашали во здравие архиереи.
Имя этого человека запекалось на обмирающих губах военнопленных, на опухших
д?снах арестантов. По этому имени во множестве были переназваны города и
площади, улицы и проспекты, дворцы, университеты, школы, санатории, горные
хребты, морские каналы, заводы, шахты, совхозы, колхозы, линкоры, ледоколы,
рыболовные баркасы, сапожные артели, детские ясли -- и группа московских
журналистов предлагала также переименовать Волгу и Луну.
А он был просто маленький желтоглазый старик с рыжеватыми (их
изображали смоляными) уже редеющими (изображали густыми) волосами; с
рытвинками оспы кое-где по серому лицу, с усохшею кожной сумочкой на шее (их
не рисовали вовсе); с т?мными неровными зубами, частью уклон?нными назад, в
рот, пропахший листовым табаком; с жирными влажными пальцами, оставляющими
следы на бумагах и книгах.
К тому ж он чувствовал себя сегодня неважно: и устал, и переел в эти
юбилейные дни, в животе была тяжесть каменная и отрыгалось тухло, не
помогали салол с беладонной, а слабительных он пить не любил. Сегодня он и
вовсе не обедал и вот рано, с полуночи, л?г полежать. В т?плом воздухе он
ощущал спиной и плечами как бы холодок и прикрыл их бурой верблюжьей шалью.
Глухонемая тишина налила дом и двор, и весь мир.
В этой тишине почти не продрогало, почти не проползало время, и надо
было пережить его как болезнь, как недуг, всякую ночь придумывая дело или
развлечение. Не стоило большого труда исключить себя из мирового
пространства, не двигаться в н?м. Но невозможно было исключить себя из
времени.
Сейчас он перелистывал книжечку в коричневом тв?рдом перепл?те. Он с
удовольствием смотрел на фотогра- {113} фии и местами читал текст, уже почти
знакомый наизусть, и опять перелистывал. Книжечка была тем удобна, что
могла, не погнувшись, поместиться в кармане пальто -- она могла повсюду
сопровождать людей в их жизни. Страниц в ней было четверть тысячи, но редким
крупным толстым шрифтом, так что и малограмотный и старый могли без
утомления е? читать. На перепл?те было выдавлено и позолочено: "Иосиф
Виссарионович Сталин. Краткая биография".
Незамысловатые честные слова этой книги ложились на человеческое сердце
покойно и неотвратимо. Стратегический гений. Его мудрая прозорливость. Его
мощная воля. Его железная воля. С 1918 года стал фактическим заместителем
Ленина. (Да, да, так и было.) Полководец революции застал на фронте толчею,
растерянность. Сталинские указания лежали в основе оперативного плана
Фрунзе. (Верно. Верно.) Это наше счастье, что в трудные годы Отечественной
войны нас в?л мудрый и испытанный Вождь -- Великий Сталин. (Да, народу
повезло.) Все знают сокрушительную силу сталинской логики, кристальную
ясность его ума. (Без ложной скромности -- вс? это правда.) Его любовь к
народу. Его чуткость к людям. Его нетерпимость к парадной шумихе. Его
удивительную скромность. (Скромность -- это очень верно.)
Безотказное знание людей помогло юбиляру собрать хороший коллектив
авторов для этой биографии. Но какие б они старательные ни были, из кожи
вон, -- а никто не напишет так умно, так сердечно, так верно о твоих делах,
о тво?м руководстве, о твоих качествах, как ты сам. И приходилось Сталину
вызывать к себе из этого коллектива то одного, то другого, беседовать
неторопливо, смотреть их рукопись, указывать мягко на промахи, подсказывать
формулировки.
И вот теперь книга имеет большой успех. Это второе издание вышло пятью
миллионами экземпляров. Для такой страны? -- маловато. Надо будет третье
издание запустить миллионов на десять, на двадцать. Продавать на заводах, в
школах, в колхозах. Можно прямо распределять по списку сотрудников.
Никто, как сам Сталин, не знал, до чего эта книга нужна его народу.
Этот народ нельзя оставить без постоян-. {114} ных правильных разъяснений.
Этот народ нельзя держать в неуверенности. Революция оставила его сиротой и
безбожником, а это опасно. Уже двадцать лет, сколько мог, Сталин исправлял
такое положение. Для того и нужны были миллионы портретов по всей стране (а
Сталину самому они зачем? -- он скромен), для того и нужно было постоянное
громкое повторение его славного имени, постоянное упоминание в каждой
статье. Это нужно было совсем не для Вождя -- его это уже не радовало, ему
уже давно приелось, -- это нужно было для подданных, для простых советских
людей. Как можно больше портретов, как можно больше упоминаний -- а самому
появляться редко и говорить мало, как будто ты не вс? время с ними на земле,
а бываешь ещ? где-то. И тогда нет предела их восхищению и преклонению.
Не тошнило, но как-то тяжело поднималось из желудка. Из вазочки с
очищенными фруктами он взял фейхуа.
Три дня назад отгремело его славное семидесятилетие.
По кавказским понятиям семьдесят лет -- это ещ? джигит! -- на гору, на
коня, на женщину. И Сталин тоже ещ? вполне здоров, ему надо обязательно жить
до девяноста, он так загадал, так требуют дела. Правда, один врач
предупредил его, что... (впрочем, кажется, его расстреляли потом). Настоящей
серь?зной болезни никакой нет. Никаких уколов, никакого лечения, лекарства
он и сам знает, умеет выбрать. "Побольше фруктов!" Рассказывай кавказскому
человеку про фрукты!..
Он сосал мякоть, прижмурив глаза. Слабый привкус иода ложился на язык.
Он вполне здоров, но что-то и меняется с годами. Уже нет прежнего
свежего наслаждения едой -- как будто все вкусы надоели, притупились. Уже
нет острого ощущения в переборе вин и в смеси их. И хмель переходит в
головную боль. И если по-прежнему Сталин просиживает полночи со своими
вождишками за обедом, то не потому, что так наслаждается едой, а куда-то же
надо деть это пустое долгое время.
Уже и женщины, с которыми он так попировал после надиной смерти, нужны
ему были мало, редко, и с ними было не до дрожи, а мутновато как-то. Уже и
сон не облег - {115} чал по-молодому, а проснувшись слабым и со сдавленной
головой, не хотелось подниматься.
Положив себе дожить до девяноста, Сталин с тоскою думал, что лично ему
эти годы не принесут радости, он просто должен домучиться ещ? двадцать лет
ради общего порядка в человечестве.
Семидесятилетие праздновал так. 20-го вечером забили насмерть Трайчо
Костова. Только когда глаза его собачьи остеклели -- мог начаться настоящий
праздник. 21-го в Большом театре было торжественное чествование, выступали
Мао, Долорес и другие товарищи. Потом был широкий банкет. Ещ? потом -- узкий
банкет. Пили старые вина испанских погребов, когда-то присланные за оружие.
Потом отдельно с Лаврентием -- кахетинское, пели грузинские песни. 22-го был
большой дипломатический при?м. 23-го смотрел о себе вторую серию
"Сталинградской битвы" и "Незабываемый 1919".
Хотя и утомив, произведения эти ему очень понравились. Теперь вс? более
и более правдиво вырисовывается его роль не только в отечественной, но и в
гражданской войне. Видно, каким большим человеком он был уже тогда. И экран
и сцена показывали теперь, как часто он серь?зно предупреждал и поправлял
слишком опрометчивого поверхностного Ленина. И благородно вложил драматург в
его уста: "Каждый трудящийся свои мысли имеет право высказывать!" А у
сценариста хорошо сочинена эта ночная сцена с Другом. Хотя такого преданного
большого Друга у Сталина никого не осталось из-за постоянной неискренности и
коварства людей -- да и за всю жизнь не было такого Друга! вот так
складывалось, что никогда его не было! -- но, увидев на экране, Сталин
почувствовал умиление в горле (это художник -- так художник!): как бы хотел
он иметь такого правдивого бескорыстного Друга, и вот что думаешь целыми
ночами про себя -- говорить ему вслух.
Однако, невозможно иметь такого Друга, потому что он должен был бы
тогда быть чрезвычайно велик. А -- где ему тогда жить? чем заниматься?
А эти все, с Вячеслава-Каменной задницы и до Никиты-плясуна -- разве
это вообще люди? За столом с ними от скуки подохнешь, никто ничего умного
первый не пред- {116} ложит, а как им укажешь -- так сразу все соглашаются.
Когда-то Ворошилова Сталин немножко любил -- по Царицыну, по Польше, потом
за кисловодскую пещеру (доложил о совещании предателей, Каменева-Зиновьева с
Фрунзе), -- но тоже манекен для фуражки и орденов, разве это человек?
Никого он сейчас не мог вспомнить, как своего друга. Ни о ком не
вспоминалось больше доброго, чем плохого.
Друга нет и быть не может, но зато весь простой народ любит своего
Вождя, готов жизнь и душу отдать. Это и по газетам видно, и по кино, и по
выставке подарков. День рождения Вождя стал всенародным праздником, это
радостно сознавать. Сколько пришло приветствий! -- от учреждений
приветствия, от организаций приветствия, от заводов приветствия, от
отдельных граждан приветствия. Просила "Правда" разрешения печатать их не
все сразу, а по два столбца каждый номер. Ну, растянется на несколько лет,
ничего, это не плохо.
А подарки в музее Революции не уместились в десяти залах. Чтоб не
мешать москвичам осматривать их дн?м, Сталин съездил посмотреть их ночью.
Труд тысяч и тысяч мастеров, лучшие дары земли, стояли, лежали и висели
перед ним -- но и тут его настигла та же безучастность, то же угасание
интересов. Зачем ему были все эти подарки?.. Он соскучился быстро. И ещ?
какое-то неприятное воспоминание подступило к нему в музее, но, как часто в
последнее время, мысль не дошла до ясности, а осталось только, что --
неприятно. Сталин прош?л три зала, ничего не выбрал, постоял у большого
телевизора с гравированной надписью "Великому Сталину от чекистов" (это был
самый крупный советский телевизор, сделанный в одном экземпляре в Марфине),
повернулся и уехал.
А в общем прош?л замечательный юбилей -- такая гордость! такие победы!
такой успех, какого не знал ни один политик мира! -- а полноты торжества не
было.
Что-то, как в груди застрявшее, досаждало и пекло.
Он откусил и пососал ещ?.
Народ-то его любил, это верно, но сам народ кишел очень уж многими
недостатками, сам народ никуда не годился. Достаточно вспомнить: из-за кого
отступали в со- {117} рок первом году? Кто ж тогда отступал, если не народ?
Вот почему не праздновать надо было, не лежать, а -- приниматься за работу.
Думать.
Думать -- был его долг. И рок его, и казнь его тоже была -- думать. Ещ?
два десятилетия, подобно арестанту с двадцатилетним сроком, он должен был
жить, и не больше же в сутки спать, чем восемь часов, больше не выспишь. А
по остальным часам, как по острым камням, надо было ползти, перетягиваться
уже не молодым, уязвимым телом.
Невыносимее всего было Сталину время утреннее и полуденное: пока солнце
восходило, играло, поднималось на кульминацию -- Сталин спал в темноте,
зашторенный, закрытый, запертый. Он просыпался, когда солнце уже спадало,
умерялось, заваливало к окончанию своей короткой однодневной жизни. Около
тр?х часов дня Сталин завтракал и лишь к вечеру, к закату, начинал оживать.
Его мозг в эти часы разрабатывался недоверчиво, хмуро, все решения его были
запретительные и отрицательные. С десяти вечера начинался обед, куда обычно
приглашались ближайшие из политбюро и иностранных коммунистов. За многими
блюдами, бокалами, анекдотами и разговорами хорошо убивалось четыре-пять
часов, и одновременно брался разгон, собирались толчки для созидательных,
законодательных мыслей второй половины ночи. Все главные Указы, направившие
великое государство, формировались в сталинской голове после двух часов ночи
-- и только до рассвета.
И сейчас то время как раз начиналось. И был тот уже зреющий указ,
которого ощутимо не хватало среди законов. Почти вс? в стране удалось
закрепить навечно, все движения остановить, все потоки перепрудить, все
двести миллионов знали сво? место -- и только колхозная молод?жь давала
утечку. Это тем более странно, что общие колхозные дела обстояли наглядно
хорошо, как показывали фильмы и романы, да Сталин и сам толковал с
колхозниками в президиумах сл?тов и съездов. Однако, проницательный и
постоянно самокритичный государственный деятель, Сталин заставлял себя
видеть ещ? глубже. Кто-то из секретарей обкомов (кажется, его расстреляли
потом) проговорился ему, что есть такая теневая сторона: {118} в колхозах
безотказно работают старики и старухи, вписанные туда с тридцатого года, а
вот несознательная часть молод?жи старается после школы обманным образом
получить паспорт и увильнуть в город. Сталин услышал -- и в н?м началась
подтачивающая работа.
Образование!.. Что за путаница вышла с этим всеобщим семилетним,
всеобщим десятилетним, с кухаркиными детьми, идущими в ВУЗ! Тут
безответственно напутал Ленин, вот уж кто без оглядки сорил обещаниями, а на
сталинскую спину они достались непоправимым кривым горбом. Каждая кухарка
должна управлять государством! -- как он себе это конкретно представлял?
Чтобы кухарка по пятницам не готовила, а ходила заседать в Облисполком?
Кухарка -- она и есть кухарка, она должна обед готовить. А управлять людьми
-- это высокое умение, это можно доверить только специальным кадрам,
особо-отобранным кадрам, закал?нным кадрам, дисциплинированным кадрам.
Управление же самими кадрами может быть только в единых руках, а именно в
привычных руках Вождя.
Установить бы по уставу сельхозартели, что как земля принадлежит ей
вечно, так и всякий, родившийся в данной деревне, со дня рождения
автоматически принимается в колхоз. Оформить как поч?тное право. Сразу --
агиткомпанию: "Новый шаг к коммунизму", "юные наследники колхозной
житницы"... ну, там писатели найдут, как выразиться.
Но -- наши сторонники на Западе?..
Но -- кому же работать в колхозах?..
Нет, что-то не шли сегодня рабочие мысли. Нездоровилось.
Раздался л?гкий четыр?хкратный стук в дверь -- не стук даже, а четыре
мягких поглаживания по ней, будто о дверь скреблась собака.
Сталин повернул около оттоманки ручку тяги дистанционного запора,
предохранитель сощ?лкнул, и дверь приотворилась. Е? не закрывала портьера
(Сталин не любил пологов, складок, всего, где можно прятаться), и видно
было, как голая дверь растворилась ровно настолько, чтобы пропустить собаку.
Но не в нижней, а в верхней части просунулась голова как будто ещ? и
молодого, но {119} уже лысого Поскр?бышева с постоянным выражением честной
преданности и полной готовности на лице.
С тревогой за Хозяина он посмотрел, как тот лежал, полу прикрывшись
верблюжьей шалью, однако не спросил прямо о здоровьи (Сталин не любил таких
вопросов), а, недалеко от ш?пота:
-- Есь Сарионыч! Вы сегодня на полтретьего Абакумову назначали. Будете
принимать? нет?
Иосиф Виссарионович отстегнул клапан грудного кармана и на цепочке
вытащил часы (как все люди старого времени, терпеть не мог ручных).
Ещ? не было и двух часов ночи.
Тяж?лый ком стоял в желудке. Вставать, переодеваться не хотелось. Но и
распускать никого нельзя: чуть-чуть послабь -- сразу почувствуют.
-- Па-смотрым, -- устало ответил Сталин и моргнул.
-- Нэ знаю.
-- Ну, пусть себе едет. Подожд?т! -- подтвердил Поскр?бышев и кивнул с
излишком раза три. И замер опять, со вниманием глядя на Хозяина: -- Какие
распоряжения ещ?, ?-Сарионыч?
Сталин смотрел на Поскр?бышева вялым полуживым взглядом, и никакого
распоряжения не выражалось в н?м. Но при вопросе Поскр?бышева вдруг
высеклась из его прорончивой памяти внезапная искра, и он спросил, о ч?м
давно хотел и забывал:
-- Слушай, как там кипарисы в Крыму? -- рубят?
-- Рубят! Рубят! -- уверенно тряхнул головой Поскр?бышев, будто этого
вопроса только и ждал, будто только что звонил в Крым и справлялся. --
Вокруг Массандры и Ливадии уже много свалили, ?-Сарионыч!
-- Ты вс? ж таки сводку па-требуй. Цы-фравую. Нэт ли саботажа? --
озабочены были ж?лтые нездоровые глаза Всесильного.
В этом году сказал ему один врач, что его здоровью вредны кипарисы, а
нужно, чтобы воздух пропитывался эвкалиптами. Поэтому Сталин велел крымские
кипарисы вырубить, а в Австралию послать за молодыми эвкалиптами.
Поскр?бышев бодро обещал и навязался также узнать, в каком положении
эвкалипты. {120}
-- Ладно, -- удовлетвор?нно вымолвил Сталин. -- Иды'-пока, Саша.
Поскр?бышев кивнул, попятился, ещ? кивнул, убрал голову вовсе и
затворил дверь. Иосиф Виссарионович снова спустил дистанционный запор.
Придерживая шаль, повернулся на другой бок.
И опять стал листать свою Биографию.
Но, расслабляемый лежаньем, ознобом и несвареньем, невольно предался
угнет?нному строю мысли. Уже не ослепительный конечный успех его политики
выступил перед ним, а: как ему в жизни не везло, и как несправедливо-много
препятствий и врагов городила перед ним судьба.