20. Этюд о великой жизни

Две трети столетия -- сизая даль, из начала которой самым смелым мечтам
не мог бы представиться конец, из конца -- трудно оживить и поверить в
начало.
Безнадежно народилась эта жизнь. Незаконный сын, приписанный захудалому
пьянице-сапожнику. Необразованная мать. Замарашка Coco не вылезал из луж
подле горки царицы Тамары. Не то, чтобы стать властелином мира, но как этому
ребенку выйти из самого низменного, самого униженного положения?
Все же виновник жизни его похлопотал, и в обход церковных установлений
приняли мальчика не из духовной семьи -- сперва в духовное училище, потом
даже в семинарию.
Бог Саваоф с высоты потемневшего иконостаса сурово призвал
новопослушника, распластанного на холодных каменных плитах. О. с каким
усердием стал мальчик служить Богу! как доверился ему! За шесть лет ученья
он по силам долбил Ветхий и Новый Заветы, Жития святых и церковную историю,
старательно прислуживал на литургиях.
Вот здесь, в "Биографии", есть этот снимок: выпускник духовного училища
Джугашвили в сером подряснике с круглым глухим воротом; матовый, как бы
изну- {121} р?нный моленьями, отроческий овал лица; длинные волосы,
подготовляемые к священнослужению, строго пробраны, со смирением намазаны
лампадным маслом и напущены на самые уши -- и только глаза да напряж?нные
брови выдают, что этот послушник пойд?т, пожалуй, до митрополита.
А Бог -- обманул... Заспанный постылый городок среди круглых зел?ных
холмов, в извивах Меджуды и Лиахви, отстал: в шумном Тифлисе умные люди
давно уже над Богом смеялись. И лестница, по которой Coco цепко карабкался,
вела, оказывается, не на небо, а на чердак.
Но клокочущий забиячный возраст требовал действия! Время уходило -- не
сделано ничего! Не было денег на университет, на государственную службу, на
начало торговли -- зато был социализм, принимающий всех, социализм,
привыкший к семинаристам. Не было наклонностей к наукам или к искусствам, не
было умения к ремеслу или воровству, не было удачи стать любовником богатой
дамы -- но открытыми объятьями звала всех, принимала и всем обещала место --
Революция.
Сюда, в "Биографию", он посоветовал включить и фото этого времени, его
любимый снимок. Вот он, почти в профиль. У него не борода, не усы, не
бакенбарды (он не решил ещ?, что), а просто не брился давно, и вс? воедино
живописно заросло буйной мужской порослью. Он весь готов устремиться, но не
знает, куда. Что за милый молодой человек! Открытое, умное, энергичное лицо,
ни следа того изувера-послушника. Освобожд?нные от масла, волосы воспряли,
густыми волнами украсили голову и, колыхаясь, прикрывают то, что в н?м может
быть несколько не удалось: лоб невысокий и покатый назад. Молодой человек
беден, пиджачок его куплен поношенным, деш?вый клетчатый шарфик с
художнической вольностью облегает шею и закрывает узкую болезненную грудь,
где и рубашки-то нет. Этот тифлисский плебей не обреч?н ли уже и
туберкул?зу?
Всякий раз, когда Сталин смотрит на эту фотографию, сердце его
переполняется жалостью (ибо не бывает сердец, совсем не способных к ней).
Как вс? трудно, как вс? против этого славного юноши, ютящегося в бесплатном
холодном чулане при обсерватории и уже исключ?н- {122} ного из семинарии!
(Он хотел для страховки совместить то и другое, он четыре года ходил на
кружки социал-демократов и четыре года продолжал молиться и толковать
катехизис -- но вс?-таки исключили его.)
Одиннадцать лет он кланялся и молился -- впустую, плакало потерянное
время... Тем решительней передвинул он свою молодость -- на Революцию!
А Революция -- тоже обманула... Да и что то была за революция --
тифлисская, игра хвастливых самомнений в погребках за вином? Здесь
пропад?шь, в этом муравейнике ничтожеств: ни правильного продвижения по
ступенькам, ни выслуги лет, а -- кто кого переболтает. Бывший семинарист
возненавиживает этих болтунов горше, чем губернаторов и полицейских. (На тех
за что сердиться? -- те честно служат за жалованье и естественно должны
обороняться, но этим выскочкам не может быть оправдания!) Революция? среди
грузинских лавочников? -- никогда не будет! А он потерял семинарию, потерял
верный путь жизни.
И ч?рт ему вообще в этой революции, в какой-то голытьбе, в рабочих,
пропивающих получку, в каких-то больных старухах, чьих-то недоплаченных
копейках? -- почему он должен любить их, а не себя, молодого, умного,
красивого и -- обойденного?
Только в Батуме, впервые ведя за собой по улице сотни две людей, считая
с зеваками, Коба (такова была у него теперь кличка) ощутил прорастаемость
з?рен и силу власти. Люди шли за ним! -- отпробовал Коба, и вкуса этого уже
не мог никогда забыть. Вот это одно ему подходило в жизни, вот эту одну
жизнь он мог понять: ты скажешь -- а люди чтобы делали, ты укажешь -- а люди
чтобы шли. Лучше этого, выше этого -- ничего нет. Это -- выше богатства.
Через месяц полиция раскачалась, арестовала его. Арестов никто тогда не
боялся: дело какое! два месяца подержат, выпустят, будешь -- страдалец. Коба
прекрасно держался в общей камере и подбодрял других презирать тюремщиков.
Но в него вцепились. Сменились все его однокамерники, а он сидел. Да
что он такого сделал? За пустячные демонстрации никого так не наказывали.
{123}
Прош?л год! -- и его перевели в кутаисскую тюрьму, в т?мную сырую
одиночку. Здесь он пал духом: жизнь шла, а он не только не поднимался, но
спускался вс? ниже. Он больно кашлял от тюремной сырости. И ещ? справедливее
ненавидел этих профессиональных крикунов, баловней жизни: почему им так
легко сходит революция, почему их так долго не держат?
Тем временем приезжал в кутаисскую тюрьму жандармский офицер, уже
знакомый по Батуму. Ну, вы достаточно подумали, Джугашвили? Это только
начало, Джугашвили. Мы будем держать вас тут, пока вы сгни?те от чахотки или
исправите линию поведения. Мы хотим спасти вас и вашу душу. Вы были без пяти
минут священник, отец Иосиф! Зачем вы пошли в эту свору? Вы -- случайный
человек среди них. Скажите, что вы сожалеете.
Он и правда сожалел, как сожалел! Кончалась его вторая весна в тюрьме,
тянулось второе тюремное лето. Ах, зачем он бросил скромную духовную службу?
Как он поторопился!.. Самое разнузданное воображение не могло представить
себе революции в России раньше, чем через пятьдесят лет, когда Иосифу будет
семьдесят три года... Зачем ему тогда и революция?
Да не только поэтому. Но уже сам себя изучил и узнал Иосиф -- свой
неторопливый характер, свой основательный характер, свою любовь к прочности
и порядку. Так именно на основательности, на неторопливости, на прочности и
порядке стояла Российская империя, и зачем же было е? расшатывать?
А офицер с пшеничными усами приезжал и приезжал. (Его жандармский
чистый мундир с красивыми погонами, аккуратными пуговицами, кантами,
пряжками очень нравился Иосифу.) В конце концов то, что я вам предлагаю, --
есть государственная служба. (На государственную бы службу бесповоротно был
готов перейти Иосиф, но он сам себе, сам себе напортил в Тифлисе и Батуме.)
Вы будете получать от нас содержание. Первое время вы нам поможете среди
революционеров. Изберите самое крайнее направление. Среди них --
выдвигайтесь. Мы повсюду будем обращаться с вами бережно. Ваши сообщения вы
будете давать нам так, чтоб это не бросило на вас тени. Какую избер?м
кличку?.. А сейчас, чтобы вас не {124} расконспирировать, мы этапируем вас в
дал?кую ссылку, а вы оттуда уезжайте сразу, так все и делают.
И Джугашвили решился! И третью ставку своей молодости он поставил на
секретную полицию!
В ноябре его выслали в Иркутскую губернию. Там у ссыльных он проч?л
письмо некоего Ленина, известного по "Искре". Ленин откололся на самый край,
теперь искал себе сторонников, рассылал письма. Очевидно, к нему и следовало
примкнуть.
От ужасных иркутских холодов Иосиф уехал на Рождество, и ещ? до начала
японской войны был на солнечном Кавказе.
Теперь для него начался долгий период безнаказанности: он встречался с
подпольщиками, составлял листовки, звал на митинги -- арестовывали других
(особенно -- несимпатичных ему), а его -- не узнавали, не ловили. И на войну
не брали.
И вдруг! -- никто не ждал е? так быстро, никто е? не подготовил, не
организовал -- а Она наступила! Пошли по Петербургу толпы с политической
петицией, убивали великих князей и вельмож, бастовал Ивано-Вознесенск,
восставали Лодзь, "Пот?мкин" -- и быстро из царского горла выдавили
манифест, и вс? равно ещ? стучали пулем?ты на Пресне и замерли железные
дороги.
Коба был пораж?н, оглуш?н. Неужели опять он ошибся? Да почему ж он
ничего не видит впер?д?
Обманула его охранка!.. Третья ставка его была бита! Ах, отдали б ему
назад его свободную революционную душу! Что за безвыходное кольцо? --
вытрясать революцию из России, чтоб на второй е? день из архива охранки
вытрясли твои донесения?
Не только стальной не была его воля тогда, но раздвоилась совсем, он
потерял себя и не видел выхода.
Впрочем, постреляли, пошумели, повешали, оглянулись -- где ж та
революция? Нет е?!
В это время большевики усваивали хороший революционный способ эксов
-экспроприации. Любому армянскому толстосуму подбрасывали письмо, куда ему
принести десять, пятнадцать, двадцать пять тысяч. И толстосум приносил, чтоб
только не взрывали его лавку, не убивали {125} детей. Это был метод борьбы
-- так метод борьбы! -- не схоластика, не листовки и демонстрации, а
настоящее революционное действие. Чистюли-меньшевики брюзжали, что -- граб?ж
и террор, противоречит марксизму. Ах, как издевался над ними Коба, ах, гонял
их как тараканов, за то и назвал его Ленин "чудесным грузином"! -- эксы --
граб?ж, а революция -- нэ граб?ж? ах, лакированные чистоплюи! Откуда же
брать деньги на партию, откуда же -- на самих революционеров? Синица в руках
лучше журавля в небе.
Изо всей революции Коба особенно полюбил именно эксы. И тут никто кроме
Кобы не умел найти тех единственных верных людей, как Камо, кто будет
слушаться его, кто будет револьвером трясти, кто будет мешок с золотом
отнимать и принес?т его Кобе совсем на другую улицу, без принуждения. И
когда выгребли 340 тысяч золотом у экспедиторов тифлисского банка -- так вот
это и была пока в маленьких масштабах пролетарская революция, а другой,
большой революции ждут -- дураки.
И этого о Кобе -- не знала полиция, и ещ? подержалась такая средняя
приятная линия между революцией и полицией. Деньги у него были всегда.
А революция уже возила его европейскими поездами, морскими пароходами,
показывала ему острова, каналы, средневековые замки. Это была уже не вонючая
кутаисская камера! В Таммерфорсе, Стокгольме, Лондоне Коба присматривался к
большевикам, к одержимому Ленину. Потом в Баку подышал парами подземной этой
жидкости, кипящего ч?рного гнева.
А его берегли. Чем старше и известнее в партии он становился, тем ближе
его ссылали, уже не к Байкалу, а в Сольвычегодск, и не на три года, а на
два. Между ссылками не мешали крутить революцию. Наконец, после тр?х
сибирских и уральских уходов из ссылки, его, непримиримого, неутомимого
бунтаря, загнали... в город Вологду, где он поселился на квартире у
полицейского и поездом за одну ночь мог доехать до Петербурга.
Но февральским вечером девятьсот двенадцатого года приехал к нему в
Вологду из Праги младший бакинский его сотоварищ Орджоникидзе, тряс за плечи
и кричал:
"Coco! Coco! Тебя кооптировали в ЦК!" {126}
В ту лунную ночь, клубящую морозным туманом, тридцатидвухлетний Коба,
завернувшись в доху, долго ходил по двору. Опять он заколебался. Член ЦК!
Ведь вот Малиновский -- член большевистского ЦК -- и депутат Государственной
Думы. Ну, пусть Малиновского особо любит Ленин. Но ведь это же при царе! А
после революции сегодняшний член ЦК -- верный министр. Правда, никакой
революции теперь уже не жди, не при нашей жизни. Но даже и без революции
член ЦК -- это какая-то власть. А что он выслужит на тайной полицейской
службе? Не член ЦК, а мелкий шпик. Нет, надо с жандармерией расставаться.
Судьба Азефа как призрак-великан качалась над каждым дн?м его, над каждой
его ночью.
Утром они пошли на станцию и поехали в Петербург. Там схватили их.
Молодому неопытному Орджоникидзе дали три года шлиссельбургской крепости и
ещ? потом ссылку добавочно. Сталину, как повелось, дали только ссылку, три
года. Правда, далековато -- Нарымский край, это как предупреждение. Но пути
сообщения в Российской империи были налажены неплохо, и в конце лета Сталин
благополучно вернулся в Петербург.
Теперь он перен?с нажим на партийную работу. Ездил к Ленину в Краков
(это не было трудно и ссыльному). Там какая типография, там ма?вка, там
листовка -- и на Калашниковской бирже, на вечеринке, завалили его
(Малиновский, но это узналось потом гораздо). Рассердилась Охранка -- и
загнали его теперь в настоящую ссылку -- под Полярный Круг, в станок
Курейка. И срок ему дали -- умела царская власть лепить безжалостные сроки!
-- четыре года, страшно сказать.
И опять заколебался Сталин: ради чего, ради кого отказался он от
умеренной благополучной жизни, от покровительства власти, дал заслать себя в
эту ч?ртову дыру? "Член ЦК" -- словечко для дурака. Ото всех партий тут было
несколько сотен ссыльных, но оглядел их Сталин и ужаснулся: что за гнусная
порода эти профессиональные революционеры -- вспышкопускатели, хрипуны,
несамостоятельные, несостоятельные. Даже не Полярный Круг был страшен
кавказцу Сталину, а -- оказаться в компании этих легковесных, неустойчивых,
безответственных, неположительных людей. И чтобы сразу себя от них от- {127}
делить, отсоединить -- да среди медведей ему было бы легче! -- он женился на
челдонке, телом с мамонта, а голосом пискливым, -- да уж лучше е? "хи-хи-хи"
и кухня на зловонном жире, чем ходить на те сходки, диспуты, передряги и
товарищеские суды. Сталин дал им понять, что они -- чужие люди, отрубил себя
от них ото всех и от революции тоже. Хватит! Не поздно честную жизнь начать
и в тридцать пять лет, когда-то ж надо кончать по ветру носиться, карманы
как паруса. (Он себя самого презирал, что столько лет возился с этими
щелкоп?рами.)
Так он жил, совсем отдельно, не касался ни большевиков, ни анархистов,
пошли они все дальше. Теперь он не собирался бежать, он собирался честно
отбывать ссылку до конца. Да и война началась, и только здесь, в ссылке, он
мог сохранить жизнь. Он сидел со своей челдонкой, затаясь; родился у них
сын. А война никак не кончалась. Хоть ногтями, хоть зубами натягивай себе
лишний годик ссылки -- даже сроков настоящих не умел давать этот немощный
царь!
Нет, не кончалась война! И из полицейского ведомства, с которым он так
сжился, карточку его и душу его передали воинскому начальнику, а тот, ничего
не смысля ни в социал-демократах, ни в членах ЦК, призвал Иосифа Джугашвили,
1879 года рождения, ранее воинской повинности не отбывавшего, -- в русскую
императорскую армию рядовым. Так будущий великий маршал начал свою военную
карьеру. Три службы он уже перепробовал, должна была начаться четв?ртая.
Санным сонным полозом его повезли по Енисею до Красноярска, оттуда в
казармы в Ачинск. Ему ш?л тридцать восьмой год, а был он -- ничто,
солдат-грузин, съ?женный в шинельке от сибирских морозов и везомый пушечным
мясом на фронт. И вся великая жизнь его должна была оборваться под
каким-нибудь белорусским хутором или еврейским местечком.
Но ещ? он не научился скатывать шинельной скатки и заряжать винтовку
(ни комиссаром, ни маршалом потом тоже не знал, и спросить было неудобно),
как пришли из Петрограда телеграфные ленты, от которых незнакомые люди
обнимались на улицах и кричали в морозном дыхании: "Христос воскресе!" Царь
-- отр?кся! Империи - {128} больше не было!
Как? Откуда? И надеяться забыли, и рассчитывать забросили. Верно учили
Иосифа в детстве: "неисповедимы пути Твои, Господи!"
Не запомнить, когда так единодушно веселилось русское общество, все
партийные оттенки. Но чтобы возликовал Сталин, нужна была ещ? одна
телеграмма, без не? призрак Азефа, как повешенный, вс? раскачивался над
головой.
И пришла через день та депеша: Охранное отделение сожжено и
разгромлено, все документы уничтожены!
Знали революционеры, что надо было сжигать побыстрей. Там, наверно, как
понял Сталин, было немало таких, немало таких, как он...
(Охранка сгорела, но ещ? целую жизнь Сталин косился и оглядывался.
Своими руками перелистал он десятки тысяч архивных листов и бросал в огонь
целые папки, не просматривая. И вс?-таки пропустил, едва не открылось в
тридцать седьмом. И каждого однопартийца, отдаваемого потом под суд,
непременно обвинял Сталин в осведомительстве: он узнал, как легко пасть, и
трудно было вообразить ему, чтобы другие не страховались тоже.)
Февральской революции Сталин позже отказал в звании великой, но он
забыл, как сам ликовал и пел, и н?сся на крыльях из Ачинска (теперь-то он
мог и дезертировать!), и делал глупости и через какое-то захолустное
окошечко подал телеграмму в Швейцарию Ленину.
В Петроград он приехал и сразу согласился с Каменевым: вот это оно и
есть, о ч?м мы мечтали в подполье. Революция совершилась, теперь укреплять
достигнутое. Пришло время положительных людей (особенно, если ты уже член
ЦК). Все силы на поддержку временного правительства!
Так вс? ясно было им, пока не приехал этот авантюрист, не знающий
России, лиш?нный всякого положительного равномерного опыта, и, захл?бываясь,
д?ргаясь и картавя, не полез со своими апрельскими тезисами, запутал вс?
окончательно! И таки заговорил партию, потащил е? на июльский переворот!
Авантюра эта провалилась, как верно предсказывал Сталин, едва не погибла и
вся партия. И куда же делась теперь петушиная храбрость {129} этого героя?
Убежал в Разлив, спасая шкуру, а большевиков тут марали последними
ругательствами. Неужели его свобода была дороже авторитета партии? Сталин
откровенно это высказал им на Шестом съезде, но большинства не собрал.
Вообще, семнадцатый год был неприятный год: слишком много митингов, кто
красивей вр?т, того и на руках носят, Троцкий из цирка не вылезал. И откуда
их налетело, краснобаев, как мухи на м?д? В ссылках их не видели, на эксах
не видели, по заграницам болтались, а тут приехали горло драть, на переднее
место лезть. И обо вс?м они судят, как блохи быстрые. Ещ? вопрос и в жизни
не возник, не поставлен -- они уже знают, как ответить! Над Сталиным они
обидно смеялись, даже не скрывались. Ладно, Сталин в их споры не лез, и на
трибуны не лез, он пока помалкивал. Сталин это не любил, не умел --
выбрасывать слова наперегонки, кто больше и громче. Не такой он себе
представлял революцию. Революцию он представлял: занять руководящие посты и
дело делать.
Над ним смеялись эти остробородки, но почему наладили вс? тяж?лое, вс?
неблагодарное сваливать именно на Сталина? Над ним смеялись, но почему во
дворце Кшесинской все животами переболели и в Петропавловку послали не кого
другого, а именно Сталина, когда надо было убедить матросов отдать крепость
Керенскому без боя, а самим уходить в Кронштадт опять? Потому что Гришку
Зиновьева камнями бы забросали матросы. Потому что уметь надо разговаривать
с русским народом.
Авантюрой был и октябрьский переворот, но удался, ладно. Удался.
Хорошо. За это можно Ленину пят?рку поставить. Там что дальше будет --
неизвестно, пока -- хорошо. Наркомнац? Ладно, пусть. Составлять конституцию?
Ладно. Сталин приглядывался.
Удивительно, но похоже было, что революция за один год полностью
удалась. Ожидать этого было нельзя -- а удалась! Этот клоун, Троцкий, ещ? и
в мировую революцию верил, Брестского мира не хотел, да и Ленин верил, ах,
книжные фантаз?ры! Это ослом надо быть -- верить в европейскую революцию,
сколько там сами жили -- ничего не поняли, Сталин один раз проехал -- вс?
понял. Тут перекреститься надо, что своя-то удалась. И сидеть {130} тихо.
Соображать.
Сталин оглядывался трезвыми непредвзятыми глазами. И обдумывал. И ясно
понял, что такую важную революцию эти фраз?ры загубят. И только он один,
Сталин, может е? верно направить. По чести, по совести, только он один был
тут настоящий руководитель. Он беспристрастно сравнивал себя с этими
кривляками, попрыгунами, и ясно видел сво? жизненное превосходство, их
непрочность, свою устойчивость. Ото всех них он отличался тем, что понимал
людей. Он там их понимал, где они соединяются с земл?й, где базис, в том
месте их понимал, без которого они не стоят, не устоят, а что выше, чем
притворяются, чем красуются -- это надстройка, ничего не решает.
Верно, у Ленина был орлиный пол?т, он мог просто удивить: за одну ночь
повернул -- "земля -- крестьянам!" (а там посмотрим), в один день придумал
Брестский мир (ведь не то, что русскому, даже грузину больно пол-России
немцам отдать, а ему не больно!). Уж о НЭПе совсем не говори, это хитрей
всего, таким ман?врам и поучиться не стыдно.
Что в Ленине было выше всего, сверхзамечательно: он крепчайше держал
реальную власть только в собственных руках. Менялись лозунги, менялись темы
дискуссий, менялись союзники и противники, а полная власть оставалась только
в собственных руках!
Но не было в этом человеке -- настоящей над?жности, предстояло ему
много горя со своим хозяйством, запутаться в н?м. Сталин верно чувствовал в
Ленине хлипкость, перебросчивость, наконец плохое понимание людей, никакое
не понимание. (Он по самому себе это проверил: каким хотел боком --
поворачивался, и с этого только боку Ленин его видел.) Для т?мной
рукопашной, какая есть истинная политика, этот человек не был годен. Себя
ощущал Сталин устойчивей и тв?рже Ленина настолько, насколько шестьдесят
шесть градусов туруханской широты крепче пятидесяти четыр?х градусов
шушенской. И что испытал в жизни этот книжный теоретик? Он не прош?л низкого
звания, унижений, нищеты, прямого голода: хоть плохенький был, да помещик.
Он из ссылки ни разу не уходил, такой примерный! {131} Он тюрем настоящих не
видел, он и России самой не видел, он четырнадцать лет проболтался по
эмиграциям. Что тот писал -- Сталин больше половины не читал, не предполагал
набраться умного. (Ну, бывали у него и замечательные формулировки. Например:
"Что такое диктатура? Неограниченное правительство, не сдерживаемое
законами." Написал Сталин на полях: "Хорошо!") Да если бы был у Ленина
настоящий трезвый ум, он бы с первых дней ближе всех приблизил Сталина, он
бы сказал: "Помоги! Я политику понимаю, классы понимаю -- живых людей не
понимаю!" А он не придумал лучше, как заслать Сталина каким-то
уполномоченным по хлебу, куда-то в угол России. Самый нужный был ему в
Москве человек -- Сталин, а он его в Царицын послал...
И на всю Гражданскую Ленин устроился сидеть в Кремле, он себя бер?г. А
Сталину досталось три года кочевать, по всей стране гонять, когда трястись
верхом, когда в тачанке, и м?рзнуть, и у костра греться. Ну, правда, Сталин
любил себя в эти годы: как бы молодой генерал без звания, весь подтянутый,
стройный; фуражка кожаная со зв?здочкой; шинель офицерская двубортная,
мягкая, с кавалерийским разрезом -- и не заст?гнута; сапожки хромовые,
сшитые по ноге; лицо умное, молодое, чисто-побритое, и только усы литые, ни
одна женщина не устоит (да и своя жена третья -- красавица).
Конечно, сабли он в руки не брал и под пули не лез, он дороже был для
Революции, он не мужик Буд?нный. А приедешь в новое место -- в Царицын, в
Пермь, в Петроград, -- помолчишь, вопросы задашь, усы поправишь. На одном
списке напишешь "расстрелять", на другом списке напишешь "расстрелять" --
очень тогда люди тебя уважать начинают.
Да и правду говоря, показал он себя как великий военный, как создатель
победы.
Вся эта шайка, которая наверх лезла, Ленина обступала, за власть
боролась, все они очень умными себя представляли, и очень тонкими, и очень
сложными. Именно сложностью своей они бахвалились. Где было дважды два
четыре, они всем хором галдели, что ещ? одна десятая и две сотых. Но хуже
всех, но гаже всех был -- Троцкий. Просто такого мерзкого человека за всю
жизнь Сталин не {132} встречал. С таким бешеным самомнением, с такими
претензиями на красноречие, а никогда честно не спорил, не бывало у него
"да" -- так "да", "нет" -- так "нет", обязательно: и так -- и так, ни так --
ни так! Мира не заключать, войны не вести -- какой разумный человек может
это понять? А заносчивость? Как сам царь, в салон-вагоне мотался. Да куда же
ты в главковерхи лезешь, если у тебя нет стратегической жилки?
До того ж?г и п?к этот Троцкий, что в борьбе с ним на первых порах
Сталин сорвался, изменил главному правилу всякой политики: вообще не
показывать, что ты ему враг, вообще не обнаруживать раздражения. Сталин же
открыто ему не подчинялся, и в письмах ругал, и устно, и жаловался Ленину,
не пропускал случая. И как только он узнавал мнение, решение Троцкого по
любому вопросу -- сейчас же выдвигал, почему должно быть совсем наоборот. Но
так нельзя победить. И Троцкий вышибал его как городошной палкой под ноги:
выгнал его из Царицына, выгнал с Украины. А однажды получил Сталин суровый
урок, что не все средства в борьбе хороши, что есть запретные при?мы: вместе
с Зиновьевым они пожаловались в Политбюро на самоуправные расстрелы
Троцкого. И тогда Ленин взял несколько чистых бланков, по низам расписался
"одобряю и впредь!" -- и тут же при них Троцкому передал для заполнения.
Наука! Стыдно! На что жаловался?! Нельзя даже в самой напряж?нной
борьбе апеллировать к благодушию. Прав был Ленин, и в виде исключения также
и Троцкий прав: если без суда не расстреливать -- вообще ничего невозможно
сделать в истории.
Все мы -- люди, и чувства толкают нас впереди разума. От каждого
человека запах ид?т, и по запаху ты ещ? раньше головы действуешь. Конечно,
ошибся Сталин, что открылся против Троцкого раньше времени (больше никогда
так не ошибался). Но те же чувства повели его самым правильным способом на
Ленина. Если головой рассуждать -- надо было угождать Ленину, говорить "ах,
как правильно! я тоже -- за!" Однако, безошибочным сердцем Сталин наш?л
совсем другой путь: грубить ему как можно резче, упираться ишаком -- мол,
необразованный, неот?санный, диковатый чело- {133} век, хотите принимайте,
хотите нет. Он не то, что грубил -- он хамил ему ("ещ? могу быть на фронте
две недели, потом давайте отдых" -- кому это Ленин мог простить?), но именно
такой -- неломаемый, неуступчивый, завоевал уважение Ленина. Ленин
почувствовал, что этот чудесный грузин -- сильная фигура, такие люди очень
нужны, а дальше -- больше будут нужны. Ленин шибко слушал Троцкого, но и к
Сталину прислушивался. Потеснит Сталина -- потеснит и Троцкого. Тот за
Царицын виноват, а тот -- за Астрахань. "Вы научитесь сотрудничать" --
уговаривал их, но принимал и так, что они не ладят. Прибежал Троцкий
жаловаться, что по всей республике сухой закон, а Сталин распивает царский
погреб в Кремле, что если на фронте узнают... -- отшутился Сталин,
рассмеялся Ленин, отвернул бород?нку Троцкий, уш?л ни с чем. Сняли Сталина с
Украины -- так дали второй наркомат, РКИ.
Это был март 1919 года. Сталину ш?л сороковой год. У кого другого была
б РКИ задрипанная инспекция, но у Сталина она поднялась в главнейший
наркомат! (Ленин так и хотел. Он знал сталинскую тв?рдость, неуклонность,
неподкупность.) Именно Сталину поручил Ленин следить за справедливостью в
Республике, за чистотой партийных работников, до самых крупных. По роду
работы, если е? правильно понять, если отдать ей душу и не щадить своего
здоровья, должен был теперь Сталин тайно (но вполне законно) собирать
уличающие материалы на всех ответственных работников, посылать контрол?ров и
собирать донесения, а потом руководить чистками. А для этого надо было
создать аппарат, подобрать по всей стране таких же самоотверженных, таких же
неуклонных, подобных себе, готовых скрытно трудиться, без явной награды.
Кропотливая работа, терпеливая работа, долгая работа, но Сталин готов был на
не?.
Правильно говорят, что сорок лет -- наша зрелость. Только тут понимаешь
окончательно, как надо жить, как себя вести. Только тут Сталин ощутил свою
главную силу: силу невысказанного решения. Внутри ты уже решение принял, но
чьей головы оно касается -- тому прежде времени знать его не надо. (Когда
голова его покатится -- тогда пусть узнает.) Вторая сила: чужим словам
никог- {134} да не верить, своим -- значенья не придавать. Говорить надо не
то, что будешь делать (ты ещ? и сам, может, не знаешь, там видно будет,
что), а то, что твоего собеседника сейчас успокаивает. Третья сила: если
тебе кто изменил -- тому не прощать, если кого зубами схватил -- того не
выпускать, уж этого ни за что не выпускать, хотя бы солнце пошло назад и
небесные явления разные. И четв?ртая сила: не на теории голову направлять,
это ещ? никому не помогало (теорию потом какую-нибудь скажешь), а постоянно
соображать: с кем тебе сейчас по пути и до какого столба.
Так постепенно выправилось и положение с Троцким -- сперва поддержкой
Зиновьева, потом и Каменева. (Душевные создались отношения с ними обоими.)
Уяснил себе Сталин, что с Троцким он зря волновался: такого человека, как
Троцкий, никогда не надо в яму толкать, он сам попрыгает и свалится. Сталин
знал сво?, он тихо работал: медленно подбирал кадры, проверял людей,
запоминал каждого, кто будет над?жный, ждал случая их поднять, передвинуть.
Подошло время -- и, точно! свалился Троцкий сам на профсоюзной дискуссии --
набелибердил, наегозил, Ленина разозлил -- партию не уважает! -- а у Сталина
как раз готово, кем людей Троцкого заменять: Крестинского -- Зиновьевым,
Преображенского -- Молотовым, Серебрякова -- Ярославским. Подтянулись в ЦК и
Ворошилов, и Орджоникидзе, все свои. И знаменитый главнокомандующий
зашатался на журавлиных своих ножках. И понял Ленин, что только Сталин один
за единство партии как скала, а для себя ничего не хочет, не просит.
Простодушный симпатичный грузин, этим и трогал он всех ведущих, что не
лез на трибуну, не рвался к популярности, к публичности, как они все, не
хвастался знанием Маркса, не цитировал звонко, а скромно работал, аппарат
подбирал -- уедин?нный товарищ, очень тв?рдый, очень честный,
самоотверженный, старательный, немножко правда невоспитанный, грубоватый,
немножко недал?кий. И когда стал Ильич болеть -- избрали Сталина генеральным
секретар?м, как когда-то Мишу Романова на царство, потому что никто его не
боялся.
Это был май 1922 года. И другой бы на том успокоился, сидел бы --
радовался. Но только не Сталин. Дру- {135} гой бы "Капитал" читал, выписки
делал. А Сталин только ноздрями потянул и понял: время -- крайнее,
завоевания революции в опасности, ни минуты терять нельзя: Ленин власти не
удержит и сам е? в над?жные руки не передаст. Здоровье Ленина пошатнулось, и
может быть это к лучшему. Если он задержится у руководства -- ни за что
ручаться нельзя, ничего нет над?жного: разд?рганный, вспыльчивый, а теперь
ещ? больной, он вс? больше нервировал, просто мешал работать. Всем мешал
работать! Он мог ни за что человека обругать, осадить, снять с выборного
поста.
Первая идея была -- отослать Ленина например на Кавказ, лечиться, там
воздух хороший, места глухие, телефона с Москвой нет, телеграммы идут долго,
там его нервы успокоятся без государственной работы. А приставить к нему для
наблюдения за здоровьем -- проверенного товарища, экспроприатора бывшего,
нал?тчика Камо. И соглашался Ленин, уже с Тифлисом переговоры вели, но
как-то затянулось. А тут Камо автомобилем раздавили (много болтал об эксах).
Тогда, беспокоясь за жизнь вождя, Сталин через Наркомздрав и через
профессоров-хирургов поднял вопрос: ведь пуля невынутая -- она отравляет
организм, надо ещ? одну операцию делать, вынимать. И убедил врачей. И все
повторяли, что надо, и Ленин согласился -- но опять затянулось. И
всего-навсего уехал в Горки.
"По отношению к Ленину нужна тв?рдость!" -- написал Сталин Каменеву. И
Каменев с Зиновьевым, его лучшие в то время друзья, полностью соглашались.
Тв?рдость в лечении, тв?рдость в режиме, тв?рдость в отстранении от дел -- в
интересах его же драгоценной жизни. И в отстранении от Троцкого. И Крупскую
тоже обуздать, она рядовой партийный товарищ. "Ответственным за здоровье
товарища Ленина" назначился Сталин и не считал это для себя ч?рной работой:
заняться непосредственно лечащими врачами и даже медсестрами, указывать им,
какой именно режим полезней всего для Ленина: ему полезней всего --
запрещать и запрещать, даже если поволнуется. То же и в политических
вопросах. Не нравится ему законопроект насч?т Красной армии -- провести, не
нравится насч?т ВЦИКа -- провести, и не {136} уступать ни за что, ведь он
больной, он не может знать, как лучше. Если что настаивает проводить скорей
-- наоборот медленней проводить, отложить. И может быть даже грубо, очень
грубо ему ответить -- так это у генсека от прямоты, свой характер не
переломаешь.
Однако, несмотря на все усилия Сталина, Ленин плохо выздоравливал,
болезнь его затянулась до осени, а тут ещ? спор обострился насч?т
ЦИКа-ВЦИКа, и не надолго сумел дорогой Ильич подняться на ноги. Только и
встал для того, чтобы в декабре 22-го года восстановить сердечный союз с
Троцким -- против Сталина, конечно. Так для этого и вставать не надо было,
лучше опять лечь. Теперь ещ? строже врачебный догляд, не читать, не писать,
о делах не знать, кушай манную кашку. Придумал дорогой Ильич тайком от
генсека написать политическое завещание -- опять против Сталина. По пять
минут в день диктовал, больше ему не разрешали (Сталин не разрешил). Но
генеральный секретарь смеялся в усы: стенографистка тук-тук-тук каблучками,
и приносила ему обязательную копию. Тут пришлось ещ? Крупскую од?рнуть, как
она заслужила, -- закипятился дорогой Ильич -- и третий удар! Так не помогли
все усилия спасти его жизнь.
Он в удачное время умер: как раз Троцкий был на Кавказе, и Сталин туда
неправильный день похорон сообщил, потому что незачем тому приезжать: клятву
верности гораздо приличнее, очень важно, произнести генеральному секретарю.
Но от Ленина осталось завещание. От него у товарищей мог создаться
разнобой, непонимание, даже хотели Сталина снимать с генсека. Тогда ещ?
тесней подружился Сталин с Зиновьевым, он ему так доказывал, что очевидно
тот будет теперь вождь партии, и пусть на XIII съезде делает отч?т от ЦК,
как будущий вождь, а Сталин будет скромный генсек, ему ничего не нужно. И
Зиновьев покрасовался на трибуне, сделал доклад (только и всего доклад, куда
ж его и кем выбирать, такого нет поста -- "вождь партии"), а за тот доклад
уговорил ЦК -- завещания на съезде даже не читать, Сталина не снимать, он
уже исправился.
Все они в Политбюро были тогда очень дружны, и все против Троцкого. И
хорошо опровергали его предло- {137} жения и снимали с постов его
сторонников. И другой бы генсек на том успокоился. Но неутомимый неусыпный
Сталин знал, что далеко ещ? до покоя.
Хорошо ли было Каменеву оставаться вместо Ленина предсовнаркома? (Ещ?
когда вместе с Каменевым посещали больного Ленина, Сталин отчитывался в
"Правде", что он ходил без Каменева, один. На всякий случай. Он предвидел,
что Каменев тоже не вечен.) Не лучше ли -- Рыкова? И сам Каменев согласился,
и Зиновьев тоже, вот так дружно жили!
Но скоро большой удар приш?лся по их дружбе: обнаружилось, что
Зиновьев-Каменев -- лицемеры, двурушники, что они только к власти стремятся,
а ленинскими идеями не дорожат. Пришлось их поджать. Они стали "новая
оппозиция" (и болтушка Крупская полезла туда же), а Троцкий битый-битый пока
присмирел. Это очень удобное создалось положение. Тут кстати большая
сердечная дружба наступила у Сталина с милым Бухарчиком, первым теоретиком
партии. Бухарчик и выступал, Бухарчик базу подводил и обоснования (те дают
-- "наступление на кулака!", а мы с Бухариным да?м -- "смычка города с
деревней!"). Сам Сталин нисколько не претендовал на известность, ни на
руководство, он только следил за голосованием и кто на каком посту. Уже
многие правильные товарищи были на нужных постах и правильно голосовали.
Сняли Зиновьева с Коминтерна, отобрали у них Ленинград.
И кажется бы им смириться, так нет: они теперь с Троцким объединились,
спохватился и тот кривляка в последний раз, дал лозунг: "индустриализация".
А мы с Бухарчиком да?м -- единство партии! Во имя единства все должны
подчиниться! Сослали Троцкого, заткнули Зиновьева с Каменевым.
Тут ещ? очень помог ленинский набор: теперь большинство партии
составляли люди, не зараж?нные интеллигентщиной, не зараж?нные прежними
склоками подполья и эмиграции, люди, для которых уже ничего не значила
прежняя высота партийных лидеров, а только их сегодняшнее лицо. Из партийных
низов поднимались здоровые люди, преданные люди, занимали важные посты.
Сталин никогда не сомневался, что он таких найд?т, и так они {138} спасут
завоевания революции.
Но какая роковая неожиданность: Бухарин, Томский и Рыков оказались тоже
лицемеры, они не были за единство партии! И Бухарин оказался -- первый
путаник, а не теоретик. И его хитрый лозунг "смычка города с деревней"
скрывал в себе реставраторский смысл, сдачу перед кулаком и срыв
индустриализации!.. Так вот они где нашлись, наконец, правильные лозунги,
только Сталин сумел их сформулировать: наступление на кулака и форсированная
индустриализация! И -- единство партии, конечно! И эту гнусную компанию
"правых" тоже отмели от руководства.
Хвастался как-то Бухарин, что некий мудрец вывел: "низшие умы более
способны в управлении". Дал ты маху, Николай Иваныч, вместе со своим
мудрецом: не низшие -- здравые. Здравые умы.
А какие вы были умы -- это вы на процессах показали. Сталин сидел на
галлерее в закрытой комнате, через сеточку смотрел на них, посмеивался: что
за краснобаи были когда-то! что за сила когда-то казалась! и до чего дошли?
размокли как.
Именно знание человеческой природы, именно трезвость всегда помогали
Сталину. Понимал он тех людей, которых видел глазами. Но и тех понимал,
которых не видел глазами. Когда трудности были в 31-м-32-м, нечего было в
стране ни надеть, ни поесть -- казалось, только придите и толкните снаружи,
упад?м. И партия дала команду -- бить набат, опасность интервенции! Но
никогда Сталин сам ни на мизинец не верил: потому что тех, западных,
болтунов он тоже заранее представлял.
Не посчитать, сколько сил, сколько здоровья, сколько выдержки пошло,
чтоб очистить от врагов партию, страну и очистить ленинизм -- это
безошибочное учение, которому Сталин никогда не изменял: он точно делал, что
Ленин наметил, только мягче немножко и без суеты.
Столько усилий! -- а вс? равно никогда не было покойно, никогда не было
так, чтоб никто не мешал. То наскакивал этот кривогубый сосунок Тухачевский,
что будто из-за Сталина он Варшаву не взял. То с Фрунзе не очень чисто
получилось, проморгал цензор, то в дрянной повестушке представили Сталина на
горе стоячим мертвецом, {139} и тоже прохлопали, идиоты. То Украина хлеб
гноила, Кубань стреляла из обрезов, даже Иванове бастовало.
Но ни разу Сталин не вышел из себя, после ошибки с Троцким -- никогда
больше ни разу. Он знал, что медленно мелят жернова истории, но -- крутятся.
И без всякой парадной шумихи все недоброжелатели, все завистники уйдут,
умрут, будут раст?рты в навоз. (Как ни обидели Сталина те писатели -- он им
не мстил, за это не мстил, это было бы не поучительно. Он другого случая
дожидался, случай всегда прид?т.)
И правда: кто в гражданскую войну хоть батальоном командовал, хоть
ротой в частях, не верных Сталину, -- все куда-то уходили, исчезали. И
делегаты Двенадцатого, и Тринадцатого, и Четырнадцатого, и Пятнадцатого, и
Шестнадцатого, и Семнадцатого съездов как просто бы по спискам -- уходили
туда, откуда не проголосуешь, не выступишь. И дважды чистили смутьянский
Ленинград, опасное место. И даже друзьями, как Серго, приходилось
жертвовать. И даже старательных помощников, как Ягода, как Ежов, приходилось
потом убирать. Наконец, и до Троцкого дотянулись, раскроили череп.
Не стало главного врага на земле и, кажется, заслужена была передышка?
Но отравила е? Финляндия. За это срамотное топтание на перешейке просто
стыдно было перед Гитлером -- тот по Франции с тросточкой прогулялся! Ах,
несмываемое пятно на гении полководца! Этих финнов, насквозь буржуазную
враждебную нацию, эшелонами отправлять бы в Кара-Кумы до маленьких детей,
сам бы у телефона сидел, сводки записывал: сколько уже расстреляли-закопали,
сколько ещ? осталось.
А беды сыпались и сыпались просто навалом. Обманул Гитлер, напал, такой
хороший союз развалили по недоумию! И губы перед микрофоном дрогнули,
сорвались "братья и сестры", теперь из истории не вытравишь. А эти братья и
сестры бежали как бараны, и никто не хотел постоять насмерть, хотя им ясно
было приказано стоять насмерть. Почему ж -- не стояли? почему -- не сразу
стояли?!.. Обидно.
И потом этот отъезд в Куйбышев, в пустые бомбоубежища... Какие
положения осваивал, никогда не сгибался, единственный раз поддался панике --
и зря. Хо- {140} дил по комнатам -- неделю звонил: уже сдали Москву? уже
сдали? -- нет, не сдали!! Поверить нельзя было, что остановят -- остановили!
Молодцы, конечно. Молодцы. Но многих пришлось убрать: это будет не победа --
если пронес?тся слух, что Главнокомандующий временно уезжал. (Из-за этого
пришлось седьмого ноября небольшой парад зафотографировать.)
А берлинское радио полоскало грязные простыни об убийстве Ленина,
Фрунзе, Дзержинского, Куйбышева, Горького -- городи выше! Старый враг,
жирный Черчилль, свинья для чохохбиля, прилетал позлорадствовать, выкурить в
Кремле пару сигар. Изменили украинцы (была такая мечта в 44-м: выселить всю
Украину в Сибирь, да некем заменить, много слишком); изменили литовцы,
эстонцы, татары, казаки, калмыки, чечены, ингуши, латыши -- даже опора
революции латыши! И даже родные грузины, обереж?нные от мобилизаций -- и те
как бы не ждали Гитлера! И верны своему Отцу остались только: русские да
евреи.
Так даже национальный вопрос посмеялся над ним в те тяж?лые годы...
Но, слава Богу, миновали и эти несчастья. Многое Сталин исправил тем,
как переиграл Черчилля и Рузвельта-святошу. От самых 20-х годов не имел
Сталин такого успеха, как с этими двумя растяпами. Когда на письма им
отвечал или в Ялте в комнату к себе уходил -- просто смеялся над ними.
Государственные люди, какими же умными они себя считают, а -- глупее
младенцев. Вс? спрашивают: а как будем после войны, а как? Да вы самол?ты
шлите, консервы шлите, а там посмотрим -- как. Им слово бросишь, ну первое
проходное, они уже радуются, уже на бумажку записывают. Сделаешь вид -- от
любви размягчился, они уже -- вдвое мягкие. Получил от них ни за так, ни за
понюшку: Польшу, Саксонию, Тюрингию, власовцев, красновцев, Курильские
острова, Сахалин, Порт-Артур, пол-Кореи, и запутал их на Дунае и на
Балканах. Лидеры "сельских хозяев" побеждали на выборах и тут же садились в
тюрьму. И быстро свернули Миколайчика, отказало сердце Бенеша, Масарика,
кардинал Миндсенти сознался в злодеяниях, Димитров в сердечной клинике
Кремля отр?кся от вздорной Балканской {141} Федерации.
И посажены были в лагеря все советские, вернувшиеся из европейской
жизни. И -- туда же на вторые десять лет все отсидевшие только по разу.
Ну, кажется вс? начинало окончательно налаживаться!
И вот когда даже в шелесте тайги не расслышать было о каком-нибудь
другом варианте социализма -- выполз ч?рный дракон Тито и загородил все
перспективы.
Как сказочный богатырь, Сталин изнемогал отсекать вс? новые и новые
вырастающие головы гидры!..

Да как же можно было ошибиться в этой скорпионовой душе?! -- ему!
знатоку человеческих душ! Ведь в 36-м году уже за глотку держали -- и
отпустили!.. Ай-я-я-я-яй!
Сталин со стоном спустил ноги с оттоманки и взялся за голову, уже с
плешиной. Ничем не поправимая досада саднила его. Горы валял -- а на вонючем
бугорке споткнулся.
Иосиф споткнулся на Иосифе...
Ничуть не мешал Сталину доживающий где-то Керенский. Пусть бы из гроба
вернулся и Николай Второй или Колчак -- против всех них Сталин не имел
личного зла: открытые враги, они не изворачивались предлагать какой-то свой,
новый, лучший социализм.
Лучший социализм! Иначе, чем у Сталина! Сопляк! Социализм без Сталина
-- это же готовый фашизм!
Не в том, что у Тито что-нибудь получится -- выйти у него ничего не
может. Как старый коновал, перепоровший множество этих животов, отсекший
несч?тно этих конечностей в курных избах, при дорогах, смотрит на беленькую
практикантку-медичку, -- так смотрел Сталин на Тито.
Но Тито всколыхнул давно забытые побрякушки для дурачков: "рабочий
контроль", "земля -- крестьянам", все эти мыльные пузыри первых лет
революции.
Уже три раза сменено собрание сочинений Ленина, дважды --
Основоположников. Давно заснули все, кто спорил, кто упоминался в старых
примечаниях, -- все, кто думал иначе строить социализм. И теперь, когда
{142} ясно, что другого пути нет, и не только социализм, но даже коммунизм
давно был бы построен, если б не зазнавшиеся вельможи; не лживые рапорта; не
бездушные бюрократы; не равнодушие к общественному делу; не слабость
организационно-разъяснительной работы в массах; не самот?к в партийном
просвещении; не замедленные темпы строительства; нэ простои, нэ прогулы на
производстве, нэ выпуск нэдоброкачественной продукции, нэ плохое
планирование, нэ безразличие к внедрению новой техники, нэ бездеятельность
научно-исследовательских институтов, нэ плохая подготовка молодых
специалистов, нэ уклонение молод?жи от посылки в глушь, нэ саботаж
заключ?нных, нэ потери зерна на поле, нэ растраты бухгалтеров, нэ хищения на
базах, нэ жульничество завхозов и завмагов, нэ рвачество шоферов, нэ'
самоуспокоенность местных властей! нэ' либерализм и взятки в милиции! нэ'
злоупотребление жилищным фондом! нэ' нахальные спекулянты! нэ' жадные
домохозяйки! нэ' испорченные дети! нэ' трамвайные болтуны! нэ' критиканство
в литературе! нэ' вывихи в кинематографии! -- когда всем уже ясно, что
ка'мунизм на'-вернойдороге и-нэ'дал?к а'т-завершения, -- высовывается этот
кретин Тито са'-своим талмудистом Карделем и заявляет, шьто'-камунизм надо
строить нэ' так!!!
Тут Сталин заметил, что он говорит вслух, рубит рукой, что сердце его
ожесточ?нно бь?тся, застлало глаза, во все члены вступило неприятное желание
под?ргиваться.
Он перев?л дух. Разгладил рукой лицо, усы. Ещ? перев?л. Нельзя же
поддаваться.
Да, Абакумова надо принять.
И хотел уже встать, но проясненными глазами увидел на телефонной
тумбочке черно-красную книжечку деш?вого массового издания. И с
удовольствием потянулся за ней, подмостил подушек, на несколько минут
полуприл?г опять.
Это был сигнальный экземпляр из подготовленного на десяти европейских
языках многомиллионного издания "Тито -- главарь предателей" Рено
де-Жувенеля (удачно, что автор -- как бы посторонний в споре, объ- {143}
ективный француз, да ещ? с дворянской частицей). Сталин уже проч?л эту книгу
подробно несколько дней назад (да и при написании е? давал советы), но, как
со всякой приятной книгой, с ней не хотелось расстаться. Скольким миллионам
людей она откроет глаза на этого тщеславного, самолюбивого, жестокого,
трусливого, гадкого, лицемерного, подлого тирана! гнусного предателя!
безнад?жного тупицу! Ведь даже коммунисты на Западе растерялись, тычутся в
два угла, не знают, кому верить. Старого дурака Андре Марти -- и того за
защиту Тито прид?тся выгнать из компартии.
Он перелистал книжку. Вот! Пусть не венчают Тито героем: дважды по
трусости он хотел сдаться немцам, но начальник штаба Арсо Иованович заставил
его остаться главнокомандующим! Благородный Арсо! Убит. А Петричевич? "Убит
только за то, что любил Сталина." Благородный Петричевич! Лучших людей
всегда кто-нибудь убивает, а худших доста?тся приканчивать Сталину.
Вс? здесь есть, вс? -- и как Тито, наверно, был английский шпион, и как
кичился кальсонами с королевской короной, и как он физически безобразен,
похож на Геринга, и пальцы все в бриллиантовых перстнях, увешан орденами и
медалями (что за жалкое чванство в человеке, не одар?нном полководческим
гением!).
Объективная, принципиальная книга. Нет ли ещ? у Тито половой
неполноценности? Об этом тоже надо бы написать.
"Югославская компартия во власти убийц и шпионов." "Тито потому только
мог заняться руководством, что за него поручились Бела Кун и Трайчо Костов."
Костов!! -- укололо Сталина. Бешенство бросилось ему в голову, он
сильно ударил сапогом -- в морду Трайчо, в окровавленную морду! -- и серые
веки Сталина вздрогнули от удовлетвор?нного чувства справедливости.
Проклятый Костов! Грязный мерзавец!
У-у-удивительно, как задним числом становятся понятны козни этих
негодяев! Они все были троцкисты -- но как маскировались! Куна хоть
расшл?пали в тридцать седьмом, а Костов ещ? десять дней назад поносил
социалистический суд. Сколько удачных процессов Сталин пров?л, каких врагов
заставил топтать самих себя -- и та- {144} кой срыв в процессе Костова!
Позор на весь мир! Какая подлая изворотливость! Обмануть опытное следствие,
ползать в ногах -- а на публичном заседании ото всего отказаться! При
иностранных корреспондентах! Где же порядочность? где же партийная совесть?
где же пролетарская солидарность? -- жаловаться империалистам? Ну хорошо, ты
не виноват, -- но умри так, чтобы была польза коммунизму!
Сталин отшвырнул книжку. Нет, нельзя было лежать! Звала борьба.
Он встал. Выпрямился, не допряма. Отпер (и запер за собой) другую
дверь, не ту, в которую стучался Поскр?бышев. За нею, чуть шаркая мягкими
сапогами, пош?л низким узким кривым коридором, тоже без окон, миновал люк
потайного хода на подземную автодорогу, остановился у смотровых зеркал,
откуда можно было видеть при?мную. Посмотрел.
Абакумов был уже там. С большим блокнотом в руках сидел напряж?нно,
ждал, когда позовут.
Вс? более твердо, не шаркая, Сталин прош?л в спальню, такую же
невысокую, непросторную, без окон, с нагнетаемым воздухом. Под сплошной
дубовой обкладкой стен спальни шли бронированные плиты и только потом
камень.
Маленьким ключиком, носимым у пояса, Сталин отпер замочек на
металлической крышке графина, налил стакан своей любимой бодрящей настойки,
выпил, а графин снова запер.
Подош?л к зеркалу. Ясно, неподкупно-строго смотрели глаза, которых не
выдерживали западные премьер-министры. Вид был суровый, простой, солдатский.
Он позвонил ординарцу-грузину -- одевать себя.
Даже к приближ?нному он выходил как перед историей.
Его железная воля... Его непреклонная воля...
Быть постоянно, быть постоянно -- горным орлом.

{145}