22. Император Земли

А Властитель, возбужденный большими мыслями, крупно ходил по ночному
кабинету. Какая-то внутренняя музыка нарастала в нем, какой-то огромнейший
духовой оркестр давал ему музыку к маршу.
Недовольные? Пусть недовольные. Они всегда были и будут.
Но, пропустив через себя незамысловатую мировую {161} историю, Сталин
знал, что со временем люди все дурное простят, и даже забудут, и даже
припомнят как хорошее. Целые народы подобны королеве Анне, вдове из
шекспировского "Ричарда III", -- их гнев недолговечен, воля не стойка,
память слаба -- и они всегда будут рады отдаться победителю.
Толпа -- это как бы материя истории. (Записать!) Сколько е? в одном
месте убудет, столько в другом прибудет. Так что беречь е? нечего.
Для того и нужно ему жить до девяноста лет, что не кончена борьба, не
достроено здание, неверное время -- и некому его заменить.
Провести и выиграть последнюю мировую войну. Как сусликов выморить
западных социал-демократов и всех недобитых во вс?м мире. Потом, конечно,
поднять производительность труда. Решить там эти разные экономические
проблемы. Одним словом, как говорится, построить коммунизм.
Тут, кстати, укрепились совершенно неправильные представления, Сталин
последнее время обдумал и разобрался. Близорукие наивные люди представляют
себе коммунизм как царство сытости и свободы от необходимости. Но это было
бы невозможное общество, все на голову сядут, такой коммунизм хуже
буржуазной анархии! Первой и главной чертой истинного коммунизма должна быть
дисциплина, строгое подчинение руководителям и выполнение всех указаний. (И
особенно строго должна быть подчинена интеллигенция.) Вторая черта: сытость
должна быть очень умеренная, даже недостаточная, потому что совершенно сытые
люди впадают в идеологический разброд, как мы видим на Западе. Если человек
не будет заботиться о еде, он освободится от материальной силы истории,
бытие перестанет определять сознание., и вс? пойд?т кувырком.
Так что, если разобраться, то истинный коммунизм у Сталина уже
построен.
Однако, объявлять об этом нельзя, ибо тогда: куда же идти? Время ид?т,
и вс? ид?т, и надо куда-то же идти.
Очевидно, объявлять о том, что коммунизм уже построен, вообще не
прид?тся никогда, это было бы методически неверно. {162}
Вот кто молодец был -- Бонапарт. Не побоялся лая из якобинских
подворотен, объявил себя императором -- и кончено дело.
В слове "император" ничего плохого нет, это значит -- повелитель,
начальник. Это ничуть не противоречит мировому коммунизму.
Как бы это звучало! -- Император Планеты! Император Земли!
Он шагал и шагал, и оркестры играли.
А там, может быть, найдут средство такое, лекарство, чтобы сделать хоть
его одного бессмертным?.. Нет, не успеют.
Как же бросить человечество? И -- на кого? Напутают, ошибок наделают.
Ну, ладно. Понастроить себе памятников -- ещ? побольше, ещ? повыше
(техника разовь?тся). Поставить на Казбеке памятник, и поставить на Эльбрусе
памятник -- и чтобы голова была всегда выше облаков. И тогда, ладно, можно
умереть -- Величайшим изо всех Великих, нет ему равных, нет сравнимых в
истории Земли.

И вдруг он остановился.
Ну, а... -- выше? Равных ему, конечно, нет, ну а если там, над
облаками, выше глаза поднимешь -- а там...?
Он опять пош?л, но медленнее.
Вот этот один неясный вопрос иногда закрадывался к Сталину.
Давно, кажется, доказано то, что надо, а что мешало -- то опровергнуто.
А вс? равно как-то неясно.
Особенно если детство тво? прошло в церкви. И ты вглядывался в глаза
икон. И пел на клиросе. А "ныне отпущаеши" и сейчас спо?шь-не совр?шь.
Эти воспоминания почему-то за последнее время оживились в Иосифе.
Мать, умирая, так и сказала: "Жалко, что ты не стал священником." Вождь
мирового пролетариата, Собиратель славянства, а матери казалось:
неудачник...
На всякий случай Сталин против Бога никогда не высказывался, довольно
было ораторов без него. Ленин на {163} крест плевал, топтал, Бухарин,
Троцкий высмеивали -- Сталин помалкивал.
Того церковного инспектора, Абакадзе, который выгнал Джугашвили из
семинарии, Сталин трогать не велел. Пусть доживает.
И когда третьего июля пересохло горло, а на глаза вышли слезы -- не
страха, а жалости, жалости к себе -- не случайно с его губ сорвались "братья
и сестры". Ни Ленин, ни кто другой и нарочно б так не придумал обмолвиться.
Его же губы сказали то, к чему привыкли в юности.
Никто не видел, не знает, никому не говорил: в те дни он в своей
комнате запирался и молился, по-настоящему молился, только в пустой угол, на
коленях стоял, молился. Тяжелей тех месяцев во всей его жизни не было.
В те дни он дал Богу обет: что если опасность пройд?т, и он сохранится
на сво?м посту, он восстановит в России церковь, и служения, и гнать не
даст, и сажать не даст. (Этого и раньше не следовало допускать, это при
Ленине завели.) И когда точно опасность прошла, Сталинград прош?л -- Сталин
вс? сделал по обету.
Если Бог есть -- Он один знает.
Только вряд ли он вс?-таки есть. Потому что слишком уж тогда
благодушный, ленивый какой-то. Такую власть иметь -- и вс? терпеть? и ни
разу в земные дела не вмешаться -- ну, как это возможно?.. Вот обойдя это
спасение сорок первого года, никогда Сталин не замечал, чтоб кроме него
кто-нибудь ещ? распоряжался. Ни разу локтем не толкнул, ни разу не
прикоснулся.
Но если вс?-таки Бог есть, если распоряжается душами -- нуждался Сталин
мириться, пока не поздно. Несмотря на всю свою высоту -- тем более нуждался.
Потому что -- пустота его окружала, ни рядом, ни близко никого, вс?
человечество -- внизу где-то. И, пожалуй, ближе всего к нему был -- Бог.
Тоже одинокий.
И последние годы Сталину просто приятно было, что церковь в своих
молитвах провозглашает его Богоизбранным Вожд?м. За то ж и он держал Лавру
на кремл?вском снабжении. Никакого премьер-министра великой державы не
встречал Сталин так, как своего послушного дряхлого {164} патриарха: он
выходил его встречать к дальним дверям и в?л к столу под локоток. И ещ? он
подумывал, не подыскать ли где именьице какое, подворье, и подарить
патриарху. Ну, как раньше дарили на помин души.
Об одном писателе Сталин узнал, что тот -- сын священника, но скрывает.
"Ты -- права-славный?" -- спросил он его наедине. Тот побледнел и замер. "А
ну, пэ'рэкрестысь! Умейшь?" Писатель перекрестился и думал -- тут ему конец.
"Ма'ладэц!" -- сказал Сталин и похлопал по плечу.
Вс?-таки в долгой трудной борьбе были у Сталина кое-какие перегибы. И
хорошо бы так, над гробом, хор светлый собрать и чтобы -- "Ныне
отпущаеши..."
Вообще странное замечал у себя Сталин расположение не к одному только
православию: раз, и другой, и третий потягивала его какая-то привязанность к
старому миру -- к тому миру, из которого он вышел сам, но который по
большевистской службе уже сорок лет разрушал.
В тридцатые годы из одной лишь политики он оживил забытое, пятнадцать
лет не употреблявшееся и на слух почти позорное слово Родина. Но с годами
ему самому вправду стало очень приятно выговаривать "Россия", "родина". При
этом его собственная власть приобретала как будто большую устойчивость. Как
будто святость.
Раньше он проводил мероприятия партии и не считал, сколько там этих
русских ид?т в расход. Но постепенно стал ему заметен и приятен русский
народ -- этот никогда не изменявший ему народ, голодавший столько лет,
сколько это было нужно, спокойно шедший хоть на войну, хоть в лагеря, на
любые трудности и не бунтовавший никогда. Преданный, простоватый. Вот такой,
как Поскр?бышев. И после Победы Сталин вполне искренне сказал, что у
русского народа -- ясный ум, стойкий характер и терпение.
И самому Сталину с годами уже хотелось, чтоб и его признавали за
русского тоже.
Что-то приятное находил он также в самой игре слов, напоминающей старый
мир: чтобы были не "заведующие школами", а директоры; не "комсостав", а --
офицерство; не ВЦИК, а -- Верховный Совет (верховный - {165} очень слово
хорошее); и чтоб офицеры имели денщиков; а гимназистки чтоб учились отдельно
от гимназистов, и носили пелеринки, и платили за проучение; и чтоб у каждого
гражданского ведомства была своя форма и знаки различия; и чтобы советские
люди отдыхали как все христиане, в воскресенье, а не в какие-то безличные
номерные дни; и даже чтобы брак признавать только законный, как было при
царе -- хоть самому ему круто пришлось от этого в сво? время, и что б об
этом ни думал Энгельс в морской пучине; и хотя советовали ему Булгакова
расстрелять, а белогвардейские "Дни Турбиных" сжечь, какая-то сила
подтолкнула его локоть написать: "допустить в одном московском театре".
Вот здесь, в ночном кабинете, впервые примерил он перед зеркалом к
своему кителю старые русские погоны -- и ощутил в этом удовольствие.
В конце концов и в короне, как в высшем из знаков отличия, тоже не было
ничего зазорного. В конце концов то был проверенный, устойчивый, триста лет
стоявший мир, и лучшее из него -- почему не заимствовать?
И хотя сдача Порт-Артура могла в сво? время только радовать его,
бежавшего из Иркутской губернии ссыльного революционера, -- после разгрома
Японии он, кажется, не солгал, говоря, что сдача Порт-Артура сорок лет
лежала т?мным пятном на самолюбии его и других старых русских людей.
Да, да, старых русских людей! Сталин задумывался иногда, что ведь не
случайно утвердился, во главе этой страны и привл?к сердца е? -- именно он,
а не все те знаменитые крикуны и клинобородые талмудисты -- без родства, без
корней, без положительности.
Вот они, вот они все здесь, на полках, без перепл?тов, в брошюрах
двадцатых годов -- захлебнувшиеся, расстрелянные, отравленные, сожж?нные,
попавшие в автомобильные катастрофы и кончившие с собой! Отовсюду изъятые,
преданные анафеме, апокрифические -- здесь они выстроились все! Каждую ночь
они предлагают ему свои страницы, трясут бород?нками, ломают руки, плюют в
него, хрипят, кричат ему с полок: "Мы предупреждали!", "Нужно было иначе!"
Чужих блох искать -- ума не надо! Для того Сталин и собрал их здесь, чтобы
злей {166} быть по ночам, когда принимает решения. (Почему-то всегда
оказывалось так, что уничтоженные противники в ч?м-то оказывались и правы.
Сталин настороженно прислушивался к их враждебным загробным голосам, и
иногда кое-что перенимал.)
Их победитель, в мундире генералиссимуса, с низко-покатым назад лбом
питекантропа, неуверенно бр?л мимо полок и пальцами скрюченными держался,
хватался, перебирал по строю своих врагов.
Невидимый внутренний оркестр, под который он шагал, разладился и замолк
в н?м.
И заломили, почти отняться готовы были ноги. Тяж?лыми волнами било в
голову, слабеющая цепь мыслей распалась -- и он совсем забыл, зачем подош?л
к этим полкам? о ч?м он только что думал?
Он опустился на близкий стул, закрыл лицо руками.
Это была собачья старость... Старость без друзей. Старость без любви.
Старость без веры. Старость без желаний.
Даже любимая дочь давно была ему не нужна, чужда.
Ощущение перешибленной памяти, меркнущего разума, отъединения ото всех
живых заполняло его беспомощным ужасом.
Мутным взглядом он обв?л комнату, не различая, близко е? стены или
далеко.
На тумбочке рядом стоял ещ? один графинчик под замком. Сталин нащупал
ключ, длинно привязанный к поясу (в дурном состоянии он мог обронить его и
искать долго), отпер графинчик, налил и выпил бодрящей настойки.
И ещ? сидел с закрытыми глазами. В теле стало лучше, лучше, хорошо.
Проясневший взгляд его упал на телефон -- и что-то, ускользавшее весь
вечер, опять скользнуло по его памяти кончиком змеиного хвоста.
Что-то надо было спросить у Абакумова... Арестован ли Гомулка?..
Да! Вот оно! Он поднялся и, мягко шаркая по ковру, добрался до
письменного стола, взял ручку, написал на календаре: Секретная телефония.
Рапортовали, что собраны лучшие силы, что полная материальная база, что
энтузиазм, что встречные обяза- {167} тельства -- почему не кончают?!
Абакумов, морда наглая, просидел, собака, час битый -- ни слова не сказал!
Вот так и все они, во всех ведомствах -- каждый старается обмануть
своего Вождя! Как же можно им довериться? Как же можно не работать по ночам?
Ещ? до завтрака больше десяти часов.
Он позвонил, чтоб его переодели в халат.
Беззаботная страна может спать, но Отец е? спать не может!