24. Бездна зовет назад

Когда инженер-полковник Яконов вышел из министерства боковым парадным
ходом на улицу Дзержинского и обогнул черно-мраморный нос здания под
пилястры Фуркасовского, он не сразу узнал свою "победу" и уже надавил было
ручку садиться в чужую.
Вся прошедшая ночь была густо-туманная. Снег, порывавшийся идти с
вечера, вначале все таял, потом пресекся. Сейчас, под утро, туман жался к
земле, а натаявшую воду подбирало хрупким ледком.
Холодало.
Было уже скоро пять часов. В небе стояла черная фонарная ночь.
Мимо проходил студент-первокурсник (он всю ночь простоял в парадном со
своей возлюбленной) и с завистью поглядел, как Яконов садился в автомобиль.
Он вздохнул -- дожив?т ли когда-нибудь, чтоб иметь машину. Не то, чтобы
девушку покатать в легковой -- он и в грузови- {174} ке-то ездил только в
кузове, в колхоз на уборочную.
Но он не знал, кому завидовал...
Шоф?р спросил:
-- Домой?
Яконов бессмысленно держал на ладони карманные часы, не понимая, что
они показывали.
-- Домой? -- спросил шоф?р.
Яконов дико посмотрел на него.
-- А? Нет.
-- В Марфино? -- удивился шоф?р. Хотя он ждал в бурках и в полушубке --
он продрог, хотел спать.
-- Нет, -- ответил инженер-полковник, держась рукой чуть повыше сердца.
Шоф?р смотрел на лицо шефа в мутноватом пятне от уличного фонаря сквозь
ветровое стекло.
Это не был его шеф. Покойные мягкие, порой надменно-сжатые губы Яконова
беспомощно тряслись.
И он вс? ещ? держал на ладони часы, не понимая.
И хотя шоф?р с полуночи ждал, злился на полковника, матерясь в бараний
мех воротника, припоминая ему все его дурные поступки за два года, --
сейчас, не переспрашивая больше, он поехал наугад. И злость его прошла.
Было так поздно, что уже становилось рано. Редкий автомобиль встречался
на пустынных улицах. Уже не было ни милиции, ни тех, кто раздевает, ни тех,
кого раздевают. Скоро должны были пойти троллейбусы.
Несколько раз шоф?р оглядывался на полковника: вс? же надо было что-то
решать. Он уже сгонял до Мясницких ворот, доехал бульварами до Трубной,
свернул на Неглинную. Но не ездить же было так до утра!
Яконов неподвижным бессмысленным взглядом уп?рся впер?д, в ничто.
Он жил на Большой Серпуховке. Рассчитывая, что вид кварталов, близких к
дому, привед?т инженер-полковника к желанию вернуться домой, шоф?р направил
в Замоскворечье. Из Охотного ряда он развернулся на строгую пустынную
Красную площадь.
Зубцы стен и верхушки елей у стен тронуло инеем. Брусчатка была
особенно скользка. Туман жался под кол?са автомобиля, к мостовой. {175}
В двухстах метрах от них за зубцами, которые поэтами назывались не
иначе как священными, за проходными, караулками, вахтами, часовыми,
патрулями и засадами, обитал, по тем же поэтам, Неусыпный, и должен был
сейчас кончать свою одинокую ночь.
А они проехали, даже не вспомнив о н?м.
И уж когда спустились мимо Василия Блаженного и повернули налево по
набережной, шоф?р затормозил и спросил опять:
-- А может домой, товарищ полковник?
Надо было именно домой. Может быть этих ночей, проводимых дома,
осталось меньше, чем пальцев. Но как п?с убегает умирать в одиночестве, так
Яконов должен был уйти куда-то, не в семью.
Подобрав полы кожаного пальто, он вышел из "Победы" и сказал шоф?ру:
-- Ты, братец, езжай-ка спи, я сам дойду.
Братцем он иногда называл шоф?ра. Но звукнула в его голосе такая
скорбь, будто он прощался.
Москва-река была до набережных покрыта шевелящимся одеялом тумана.
Не заст?гивая пальто, в полковничьей папахе чуть набекрень, Яконов,
оскользаясь, пош?л по набережной.
Шоф?р хотел окликнуть его, поехать с ним рядом, но потом подумал, что
-- небось, в таких чинах не топятся, развернулся и уехал.
А Яконов пош?л долгим прол?том набережной без пересечений, с каким-то
бесконечным деревянным заборцем слева, рекою справа. Ш?л он по асфальту,
посередине, немигающе уставясь в дал?кие фонарные огни.
И пройдя сколько-то, ощутил, что вот эта похоронная ходьба в полном
одиночестве доставляет ему простое и давно не испытанное удовольствие.
Когда их вызвали к министру второй раз -- случилось непоправимое. Было
ощущение, что рухнули все привычные прикрывающие потолки. Абакумов метался-
красным зверем. Он наступал на них, разгонял их по кабинету, матюгался,
плевал -- едва что мимо них, и, не соразмерив тычка кулаком к лицу Яконова,
с очевидным желанием причинить боль, зацепил его мягкий белый нос, и у
Яконова пошла кровь. {176}
Селивановского он разжаловал в лейтенанты и послал на заполярную
подкомандировку; Осколупова вернул рядовым надзирателем в Бутырскую тюрьму,
где тот начал карьеру в 1925 году; а Яконова за обман и за повторное
вредительство арестовал и послал в таком же синем комбинезоне в ту же
Сем?рку, к Бобынину, своими руками налаживать клиппированную речь.
Потом отдышался и дал им последнего сроку -- до ленинской годовщины.
Большой безвкусный кабинет плыл и качался в глазах Яконова. Платком он
пытался осушить нос. Он стоял беззащитно перед Абакумовым, а сам думал о
тех, с кем проводил один только час в сутки, но единственно для кого
извивался, боролся и тиранил остальные часы бодрствования: о двух девочках
восьми и девяти лет и о жене Варюше, тем более дорогой, что он не рано
женился на ней. Он женился тридцати шести лет, едва выйдя оттуда, куда опять
его теперь толкал железный кулак министра.
Потом Селивановский пов?л Осколупова и Яконова к себе и угрозил, что
обоих их загонит за реш?тку, но не даст себя низвести до заполярного
лейтенанта.
Потом Осколупов пов?л Яконова к себе и начистую открыл, что теперь-то
он навсегда связал тюремное прошлое Яконова и его вредительское настоящее.
... Яконов подош?л к высокому бетонному мосту, уводившему направо за
Москва-реку. Но он не стал обходить, подниматься на его въезд, а прош?л под
ним, тоннелем, где расхаживал милиционер.
Милиционер долгим подозрительным взглядом проводил странного пьяного
человека в пенсне и полковничьей папахе.
Дальше Яконов переш?л коротким мостом через малую речку. Это было устье
Яузы, но он не пытался опознаться, где он.
Да, затеяна была угарная игра, и подходил е? конец. Яконов не раз
вокруг себя и на себе испытывал ту безумную непосильную гонку, в которой
захлестнулась вся страна -- е? наркомы и обкомы, уч?ные, инженеры, директоры
и прорабы, начальники цехов, бригадиры, рабочие и простые колхозные бабы.
Кто бы и за какое бы {177} дело ни брался, очень скоро оказывался в захвате,
в защеме придуманных, невозможных, калечащих сроков: больше! быстрее! ещ?!!
ещ?!!! норму! сверх нормы!! три нормы!!! поч?тную вахту! встречное
обязательство! досрочно!! ещ? досрочное!!! Не стояли дома, не держали мосты,
лопались конструкции, сгнивал урожай или не всходил вовсе, -- а человеку,
попавшему в эту круговерть, то есть каждому отдельному человеку, не
оставалось, кажется, иного выхода, как заболеть, пораниться между этими
шестер?нками, сойти с ума, попасть в аварию -- и только тогда отлежаться в
больнице, в санатории, дать забыть о себе, вдохнуть лесного воздуха -- и
опять, и опять вползать постепенно в тот же хомут.
Только больные наедине со своей болезнью (не в клинике!) могли жить
бестревожно в этой стране.
Однако, до сих пор из таких дел, неотвратимо загубляемых спешкой,
Яконову вс? удавалось выскакивать в другие дела -- или поспокойнее, или ещ?
пока вначале.
Лишь на этот раз, он чувствовал, ему уже не вырваться. Установку
клиппера нельзя было спасти так быстро. Никуда нельзя было и перейти.
И заболеть -- тоже было упущено.
Он стоял у парапета набережной и смотрел вниз. Туман вовсе л?г на л?д,
обнажив его, -- и прямо под Яконовым виднелось ч?рное гнило-зимное пятно --
разводье.
Ч?рная бездна прошлого -- тюрьма -- опять разверзалась перед ним и
опять звала его вернуться.
Шесть лет, проведенных там, Яконов считал гнилым провалом, чумой,
позором, величайшей неудачей своей жизни.
Он сел в тридцать втором году, молодым инженером-радистом, уже дважды
побывавшим в заграничных командировках (из-за этих командировок он и сел). И
тогда попал в число первых зэков, из которых сформировали одну из первых
шарашек.
Как он хотел забыть тюремное прошлое -- сам! и чтоб забыли другие люди!
и чтоб забыла судьба! Как он сторонился тех, кто напоминал ему злосчастное
время, кто знал его заключ?нным!
С порывом он отош?л от парапета подальше, пересек набережную и пош?л
куда-то круто вверх. Огибая дол- {178} гий забор ещ? одной строительной
площадки, там шла тропа, утоптанная и сохранившая нескользкий ледок.
Только центральная картотека МГБ знала, что и под мундирами МГБ порой
скрывались бывшие зэки.
Двое таких, кроме Яконова, было и в Марфинском институте.
Яконов щепетильно избегал их, старался никогда не вести с ними
внеслужебных разговоров и не оставался один на один в кабинете, дабы со
стороны не примыслили чего дурного.
Один из них был -- Княженецкий, семидесятилетний профессор химии,
любимый студент Менделеева. Он отбыл свои положенные десять лет, после чего
во внимание к длинному списку научных заслуг послан был в Марфино вольным и
проработал здесь три года, пока свистящий бич Постановления об Укреплении
Тыла не поразил и его. Как-то среди дня он был вызван по телефону в
министерство, откуда уже не вернулся. Яконову запомнилось, как Княженецкий
спускался по красно-ковровой лестнице института с трясущейся серебряной
головой, ещ? не ведая, зачем его вызвали на полчаса, а за спиной его, на
верхней площадке той же лестницы оперуполномоченный Шикин уже подрезал
перочинным ножиком фотографию профессора с институтской доски поч?та.
Второй -- Алтынов, не был знаменит в науке, а просто деловой человек.
Он после первого срока был замкнут, подозрителен, прозорлив недоверчивостью
арестантского племени. И как только Постановление об Укреплении стало
совершать свои первые провороты по кольцам столицы, Алтынов словчил и л?г в
сердечную клинику. И словчил так натурально, так надолго, что сейчас уже
доктора не надеялись его спасти, и друзья перестали шептаться, поняв, что
просто не выдержало иссилившееся сердце изворачиваться тридцать лет кряду.
Так и Яконов, уже год назад обреч?нный как бывший зэк, теперь повторно
обрекался как вредитель.
Бездна звала своих детей назад.

... Яконов взбирался тропинкой через пустырь, не замечая -- куда, не
замечая подъ?ма. Наконец одышка остановила его. И ноги устали, вывихиваясь
от неровностей. {179}
И тогда с высокого места, куда он забр?л, он уже разумными глазами
огляделся, пытаясь понять, где он.
За тот час, что он вылез из автомобиля, неузнаваемо преобразилась
отходившая, вс? холодавшая ночь. Туман весь упал и исчез. Земля под ногами в
обломках кирпича, в щебне, в битом стекле, и какой-то покосившийся тесовый
сарайчик или будка по соседству, и оставшийся внизу забор вокруг большой
площади под неначатое строительство -- вс? угадывалось белесоватым, где от
нестаявшего снега, где от осевшего инея.
А в горке этой, подвергшейся странному запустению неподалеку от центра
столицы, шли вверх белые ступени, числом около семи, потом прекращались и
начинались, кажется, вновь.
Какое-то глухое воспоминание колыхнулось в Яконове при виде этих белых
ступеней в горе. Недоумевая, он поднялся по ним и потом по уплотнившейся
шлаковой пересыпи выше их, и опять по ступеням. То здание вверху, куда вели
ступени, плохо различалось в темноте, здание странной формы, одновременно
как бы разрушенное и уцелевшее.
Были ли эти развалины следами упавших бомб? Но таких мест в Москве не
оставляли. Какая же сила привела здесь вс? в разрушение?
Каменная площадка отделяла одну группу ступеней от следующей. Теперь
крупные обломки камней лежали на ступенях, мешая идти, сама же лестница
поднималась к зданию всходами, подобными церковной паперти.
Поднималась к широким железным дверям, закрытым наглухо и по колено
заваленным слежавшимся щебнем.
Да! Да! Разящее воспоминание прохлестнуло Яконова. Он оглянулся.
Промоченная рядами фонарей, далеко внизу вилась река, странно-знакомой
излучиной уходя под мост и дальше к Кремлю.
Но колокольня? Е? нет. Или эти груды камня -- от колокольни?
Яконову стало горячо в глазах. Он зажмурился.
Тихо сел на каменные обломки, завалившие паперть.
Двадцать два года назад на этом самом месте он стоял с девушкой,
которую звали Агния.

{180}