25. Церковь Никиты Мученика

Он произнес это имя -- Агния, и ветерок совсем иных ощущений обежал его
тело, сытое благами.
Ему тогда было двадцать шесть лет, ей -- двадцать один.
Эта девушка была откуда-то не с земли. По несчастью для себя она была
утончена и требовательна больше той меры, которая позволяет человеку жить.
Е? брови и ноздри иногда так трепетали в разговоре, словно она собиралась
ими улететь. Никто и никогда не говорил Яконову столько суровых слов, так не
упрекал его за поступки, как будто вполне обыкновенные, -- она же
поразительно усматривала в этих поступках низость, неблагородство. И чем
больше она находила недостатков в Антоне, тем больше он к ней привязывался,
так странно.
А спорить с ней нужно было осторожно. Слабенькая, она утомлялась от
подъ?ма на гору, от беготни, даже от оживл?нного разговора. Ничего не стоило
обидеть е?.
Однако, она находила в себе силы целыми днями одиноко гулять по лесу.
Но вопреки всякому представлению о городской девушке в лесу -- никогда не
брала туда с собой книги: книга мешала бы ей, отвлекая от леса. Она просто
бродила там и сидела, своим умом изучая тайны леса. Описания природы у
Тургенева она пропускала, находя их поверхностными. Когда Антон ходил с ней
вместе, его поражали е? наблюдения: то -- стволик бер?зы наклон?н до земли в
память снегопада, то -- как меняется вечером окраска лесной травы. Ничего
подобного он сам не замечал -- лес и лес, воздух хороший, зелено.
Лесной Руче?к -- так звал е? Яконов летом двадцать седьмого года,
проведенным ими на соседних дачах. Они вместе уходили и приходили, и в
глазах всех понимались как жених и невеста.
Но очень далеко от этого было на самом деле.
Агния не была хороша, ни нехороша собой. Лицо е? часто преображалось:
то в миловидной улыбке, то в непривлекательной вытянутости. Роста она была
выше сред- {181} него, но узка, хрупка, а походка -- такая л?гкая, будто
Агния вовсе не нуждалась наступать на землю. И хотя Антон уже был довольно
искуш?н и ценил в женском теле плоть, но чем-то, не телом, тянула его Агния
-- и, приобвыкнув, он уверил себя, что как женщина она тоже ему нравится,
что она разовь?тся.
Однако, с удовольствием деля с Антоном долгие летние дни, уходя с ним
за много в?рст в зел?ную глубь, л?жа с ним бок о бок на лужайках, -- она
очень нехотя позволяла погладить себя по руке, спрашивала "зачем это?" и
пыталась освободиться. И то не был стыд перед людьми: возвращаясь в дачный
пос?лок, она уступала его самолюбию и покорно шла под руку.
Рассудив с собой, что он любит е?, Антон объяснился в любви -- припал к
е? коленям на лесной лужайке. Но глубокое уныние овладело Агнией. "Как
грустно, -- говорила она. -- Мне кажется, что я тебя обманываю. Мне нечего
тебе ответить. Я ничего не испытываю. Мне даже от этого не хочется жить. Ты
умный и блестящий, и я бы должна только радоваться, -- а мне не хочется
жить..."
Она говорила так -- но вс? же каждое утро тревожно ожидала, нет ли
изменений в его лице, в его отношении.
Она говорила так, но говорила и иначе: "В Москве много девушек. Осенью
ты познакомишься с красивой и меня разлюбишь."
Она давала себя обнимать и даже целовать, но е? губы и руки были при
этом безжизненны. "Как тяжело! -- страдала она. -- Я верила, что любовь --
это сошествие огненного ангела. И вот ты любишь меня, и мне никогда не
встретить лучшего, чем ты -- а мне не радостно, совсем не хочется жить."
В ней было что-то задержавшееся детское. Она боялась тех тайн, которые
связывают мужчину и женщину в супружестве, и упавшим голосом спрашивала у
него:
"А без этого нельзя?" -- "Но это совсем, совсем не главное! -- с
воодушевлением отвечал ей Антон. -- Это только дополнение к нашему духовному
общению!" И тогда впервые е? губы слабо пошевельнулись в поцелуе, и она
сказала: "Спасибо тебе. А иначе зачем было бы жить? {182}
Я думаю, что я уже начинаю тебя любить. Я постараюсь обязательно
полюбить."
Той самой осенью под вечер они шли переулками у Таганской площади, и
Агния сказала своим тихим лесным голосом, который трудно расслышивался в
городском громыхании:
-- Хочешь, я покажу тебе одно из самых красивых мест в Москве?
И подвела к ограде маленькой кирпичной церкви, окрашенной в белую и
красную краску и обращ?нной алтар?м в кривой безымянный переулок. Внутри
ограды было тесно, шла только вкруг церковушки узкая дорожка для крестного
хода, чтобы поместились рядом священник и дьякон. За обрешеченными окошками
виделся из глубины мирный огонь алтарных свечей и цветных лампад. И тут же
рос, в углу ограды, старый большой дуб, он был выше церкви, его ветви, уже
ж?лтые, осеняли и купол, и переулок, отчего церковь казалась совсем
крохотной.
-- Это церковь Никиты Мученика, -- сказала Агния.
-- Но не самое красивое место в Москве.
-- А подожди.
Она провела его между столпами калитки. На каменных плитах двора лежали
ж?лтые и оранжевые листья дуба. Едва не в сени того же дуба стояла и древняя
шатровая колоколенка. Она и прицерковный домик за оградой заслоняли закатное
уже низкое солнце. В распахнутых двустворчатых железных дверях северного
притвора согбилась нищая старушка и крестилась доносящемуся изнутри
золотисто-светлому пению вечерни.
-- "Бе же церковь та вельми чудна красотою и светлостию..." -- почти
прошептала Агния, близко держась плечом к его плечу.
-- Какого ж она века?
-- Тебе обязательно век? А без века?
-- Мила, конечно, но не....
-- Так смотри! -- Агния натянутой рукой быстро повлекла Антона дальше
-- к паперти главного входа, вышла из тени в поток заката и села на низкий
каменный парапет, где обрывалась ограда и начинался просвет для ворот. {183}
Антон ахнул. Они как будто сразу вырвались из теснины города и вышли на
крутую высоту с просторной открытой далью. Паперть сквозь перерыв парапета
стекала в долгую белокаменную лестницу, которая многими маршами, чередуясь с
площадками, спускалась по склону горы к самой Москва-реке. Река горела на
солнце. Слева лежало Замоскворечье, ослепляя ж?лтым блеском ст?кол, впереди
дымили по закатному небу ч?рные трубы МОГЭСа, почти под ногами в Москва-реку
вливалась блесчатая Яуза, справа за ней тянулся Воспитательный дом, за ним
высились резные контуры Кремля, а ещ? дальше пламенели на солнце пять
червонно-золотых куполов храма Христа Спасителя.
И во вс?м этом золотом осиянии Агния, в наброшенной ж?лтой шали тоже
казавшаяся золотой, сидела, щурясь на солнце.
-- Да! Это -- Москва! -- захваченно произн?с Антон.
-- Как же умели древние русские люди выбирать места для церквей, для
монастырей! -- говорила Агния прерывающимся голосом. -- Я вот ездила по
Волге и по Оке, всюду так они строятся -- в самых величественных местах.
Архитекторы были богомольны, каменщики -- праведники.
-- Да-а, это -- Москва...
-- Но она -- уходит, Антон, -- пропела Агния. -- Москва -- уходит!..
-- Куда она там уходит? Фантазия.
-- Эту церковь снесут, Антон, -- твердила Агния сво?.
-- Откуда ты знаешь? -- рассердился Антон. -- Это художественный
памятник, его оставят. -- Он смотрел на крохотную колоколенку, в прорези
которой, к колоколам, заглядывали ветки дуба.
-- Снесут! -- уверенно пророчила Агния, сидя вс? так же неподвижно, в
ж?лтом свете и в ж?лтой шали.
Агнию в семье не только никто не воспитывал верить в Бога, но наоборот:
мать е? и бабушка в те годы, когда обязательно было ходить в церковь -- не
ходили, не соблюдали постов, не говели, фыркали на попов и везде высмеивали
религию, так мирно уживавшуюся с крепостным рабством. Бабушка, мать и т?тки
Агнии имели устойчи- {184} вое сво? исповедание: всегда быть на стороне тех,
кого теснят, кого ловят, кого гонят, кого преследует власть. Бабку знали,
кажется, все московские народовольцы, потому что она приючала их у себя и
помогала, чем умела. Е? дочери переняли за ней и прятали подпольщиков-эсеров
и социал-демократов. И маленькая Агния всегда была расположена за зайчика,
чтобы в него не попали, за лошадь, чтобы е? не секли. Но она росла -- и
неожиданно для старших это преломилось в ней, что она -- за церковь, потому
что е? гонят.
Она настаивала, что теперь-то было бы низко избегать церкви, и, к ужасу
матери и бабки, стала ходить туда, отчего невольно вникала во вкус
богослужений.
-- Да в ч?м ты видишь, что е? гонят? -- удивлялся Антон. -- В колокола
звонить им не мешают, просфорки печь не мешают, крестный ход -- пожалуйста,
а в городе да в школе им и делать нечего.
-- Конечно, гонят, -- возражала Агния, как всегда тихо, малозвучно. --
Раз на не? говорят и печатают, что хотят, а ей оправдываться не дают,
имущество алтарное описывают, священников ссылают -- разве это не гонят?
-- Где ты видела, что ссылают?!
-- Этого на улицах не увидишь.
-- И даже, если гонят! -- наседал Антон. -- Десять лет е? гонят, а она
гнала? Десять веков?
-- Я тогда не жила, -- поводила узкими плечиками Агния. -- Я ведь живу
-- теперь... Я вижу, что при моей жизни.
-- Но надо же знать историю! Неведение -- не оправдание! А ты никогда
не задумывалась -- как могла наша церковь пережить двести пятьдесят лет
татарского ига?
-- Значит, глубока была вера? -- догадывалась она. -- Значит,
православие оказалось духовно сильнее мусульманства?.. -- Она спрашивала, не
утверждала.
Антон улыбнулся снисходительно:
-- Фантаз?рка ты! Разве душой своей наша страна была когда-нибудь
христианской? Разве в ней за тысячу лет стояния действительно прощали
гонителей? и любили ненавидящих нас? Церковь наша устояла потому, что после
нашествия митрополит Кирилл первым из русских пош?л на поклон к хану просить
охранную грамоту для духовен- {185} ства. Татарским мечом! -- вот чем
русское духовенство оградило земли свои, холопов и богослужение! И, если
хочешь, митрополит Кирилл был прав, реальный политик. Так и надо. Только так
и одерживают верх.
Когда на Агнию наседали, она не спорила. Она расширила глаза под
взлетающими бровями и с каким-то новым недоумением смотрела на жениха.
-- Вот на ч?м построены все эти красивые церкви с таким удачным выбором
мест! -- громил Антон. -- Да на сожж?нных раскольниках! Да на запоротых
сектантах! Нашла ты, кого пожалеть -- церковь гонят!..
Он сел рядом с ней на нагретый камень парапета:
-- И вообще, ты не справедлива к большевикам. Ты не дала себе труда
прочесть их большие книги. К мировой культуре у них самое бережное
отношение. Они за то, чтобы не было произвола человека над человеком, а было
бы царство разума. А главное, они -- за равенство! Вообрази: всеобщее,
полное и абсолютное равенство. Никто не будет иметь привилегий перед другим,
никто не будет иметь преимуществ ни в доходах, ни в положении. Разве есть
что-нибудь привлекательнее такого общества? Разве оно не стоит жертв?
(Помимо привлекательности общества, Антон имел происхождение такое, что
надо было поскорее примкнуть, пока не поздно.)
-- А своим этим манерничаньем ты только сама же себе закроешь все
дороги, и в институт. И много ли вообще значит твой протест? Что ты можешь
сделать?
-- А что может женщина вообще? -- Е? тонкие косички (никто уж в те годы
не носил кос, все стригли, она ж носила из духа противоречия, хоть ей они не
шли), е? косички разлетелись, одна за спину, другая на грудь. -- Женщина
только и способна отвращать мужчину от великих поступков. Даже такие, как
Наташа Ростова. Я е? терпеть не могу.
-- За что? -- поразился Антон.
-- За то, что Пьера она не пустит в декабристы! -- И слабый голос е?
опять прервался.
Вот из таких внезапностей она была вся.
Прозрачная ж?лтая шаль е? за плечами повисла на освобожд?нных
полуопущенных локтях и была как тонкие {186} золотые крылья.
Антон двумя ладонями обл?г е? локоть, словно боясь сломать.
-- А ты бы? Отпустила?
-- Да, -- сказала Агния.
Впрочем, он не знал перед собой подвига, на который его надо было бы
отпускать. Его жизнь кипела, работа была интересна и вела вс? вверх и вверх.
Мимо них проходили, крестясь на открытые двери церкви, поднявшиеся с
набережной запоздавшие богомольцы. Входя в ограду, мужчины снимали картузы.
Впрочем, мужчин было меньше гораздо и не было молодых.
-- Ты не боишься, что тебя увидят около церкви? -- без насмешки
спросила Агния, но получилась насмешка.
Уже действительно начались годы, когда быть замеченным около церкви
кем-нибудь из сослуживцев было опасно. И Антон, да, чувствовал себя здесь
слишком на виду, не по себе.
-- Берегись, Агния, -- начиная раздражаться, внушал он ей. -- Новое
надо уметь вовремя и различить, а кто не различит -- отстанет безнад?жно. Ты
потому стала тянуться к церкви, что здесь кадят твоему нежеланию жить.
Остерегись. Надо тебе, наконец, встряхнуться, заставить себя
заинтересоваться, ну, просто процессом жизни, если хочешь.
Агния поникла. Безвольно висела е? рука с золотым колечком Антона.
Фигура девушки казалась костлявой и очень уж худой.
-- Да, да, -- упавшим голосом подтверждала она. -- Я совершенно осознаю
иногда, что жить мне очень трудно, совсем не хочется. Такие, как я -- лишние
мы на свете...
У него оборвалось внутри. Она делала вс?, чтобы не завлечь его!
Мужество выполнить обещание и жениться на Агнии слабело в н?м.
Она подняла на него пытливый взгляд без улыбки.
"И некрасива вс?-таки она" -- подумал Антон.
-- Наверно, тебя жд?т слава, удача, стойкое благополучие, -- грустно
сказала она. -- Но будешь ли ты счастлив, Антон?.. Остерегись и ты.
Заинтересовавшись {187} процессом жизни, мы теряем... теряем... ну, как тебе
передать... -- Она кончики пальцев т?рла в щепоти, ища слово, и лицо стало
болезненно-беспокойно. -- Вот колокол отзвонил, звуки певучие улетели -- и
уж их не вернуть, а в них вся музыка. Понимаешь?.. -- Ещ? искала. -- А
представь себе, что когда будешь умирать, вдруг попросишь: похороните меня
по православному обряду?..
Потом настояла, что хочет войти помолиться. Не бросать же было е? одну.
Зашли. Под толстыми сводами кольцевая галлерея с оконцами, обрешеченными в
древне-русском стиле, шла вокруг церкви обводом. Низкая распирающая арка
вела из галлереи под неф среднего храмика.
Через оконки купола заходившее солнце наполняло церковь светом и
расходилось золотой игрой по верху иконостаса и мозаичному образу Саваофа.
Молящихся было мало. Агния поставила тонкую свечку на большом медном
столпе и строго стояла, почти не крестясь, кисти сомкнув у груди,
одухотвор?нно глядя перед собой. И рассеянный свет заката и оранжевые
отблески свечей вернули щекам Агнии жизнь и теплоту.
Было два дня до Рождества Богородицы, и читали долгий канон ей. Канон
был неисчерпаемо красноречив, лавиной лились хвалы и эпитеты Деве Марии, --
и в первый раз Яконов понял экстаз и поэзию этого моления. Канон писал не
бездушный церковный нач?тчик, а неизвестный большой поэт, полон?нный
монастыр?м; и был он движим не короткой мужской яростью к женскому телу, а
тем высшим восхищением, какое способна извлечь из нас женщина.

Яконов очнулся. Мажа кожаное пальто, он сидел на горке острых обломков
на паперти церкви Никиты Мученика.
Да, бессмысленно разрушили шатровую колоколенку и разворотили лестницу,
спускавшуюся к реке. Совершенно даже не верилось, что тот солнечный вечер и
этот декабрьский рассвет происходили на одних и тех же квадратных метрах
московской земли. Но вс? так же был да- {188} л?к обзор с холма, и те же
были извивы реки, повторенные последними фонарями...

... Вскоре после того он поехал в заграничную командировку. А когда
вернулся, ему дали написать или почти только подписать газетную статью о
разложении Запада, его общества, морали, культуры, о бедственном положении
там интеллигенции, о невозможности развития науки. Это была не правда, но
как будто и не ложь. Эти факты были, хотя и не только они. Беспартийного,
его вызвали в партком и очень настаивали. Колебания Яконова могли вызвать
подозрения, положить пятно на его репутацию. Да и кому, собственно, могла
повредить такая заметка? Неужели Европа от не? пострадает?
Заметка была напечатана.
Агния почтовой бандеролью вернула ему кольцо, привязав ниточкой
бумажку: "Митрополиту Кириллу".
А он испытал облегчение.

Он встал и дотянувшись до реш?тчатого оконца галлереи, заглянул внутрь.
Оттуда пахнуло сырым кирпичным запахом, холодом и тленом. Неясно рисовалось
глазам, что и внутри -- кучи битого камня и мусора.
Яконов отклонился от оконца и, чувствуя замедления в бое сердца, припал
к косяку у ржавой железной двери, не распахивавшейся много лет.
Ледяным напугом в него опять вступила угроза Абакумова.

Яконов был на вершине видимой власти. Он был в высоких чинах
могущественного министерства. Он был ум?н, талантлив -- и известен как умный
и талантливый. Дома ждала его любящая жена, розово спали две прелестные
девочки. Высокие в старом московском здании комнаты с балконом составляли
его превосходную квартиру. Измерялась во многих тысячах его месячная
зарплата. Персональная "победа" дожидалась его телефонного звонка. {189}
А он стоял, локтями припав к м?ртвым камням, и жить ему не хотелось. И
так безнад?жно было в его душе, что не имел он силы пошевельнуть ни рукой,
ни ногой. Не тянуло его оглянуться на красоту утра.
Светало.
Торжественная очищенность была в примороженном воздухе. Обильный
мохнатый иней опушил широчайший пень срубленного дуба, карнизы
недоразрушенной церкви, узорочные реш?тки е? окон, провода, спустившиеся к
соседнему домику, и кромку долгого кругового забора внизу вокруг
строительства будущего небоскр?ба.