29. Работа подполковника

У подполковника Климентьева волосы были -- то, что называется смоль:
блестяще-черные, как отлитые, они лежали гладко на голове, разделяясь
пробором, и будто слипались в круглых усах. Брюшка у него не было, и в сорок
пять лет он держался стройным молодым военным. Еще -- он не улыбался на
службе никогда, и это усиливало черноватую мрачность его лица.
Несмотря на воскресенье, он приехал даже раньше обычного. В разгар
арестантской прогулки пересек прогулочный двор, с полувзгляда заметив
беспорядки на н?м -- но не роняя своего чина, ни во что не вмешался, а вош?л
в здание штаба спецтюрьмы, на ходу велев дежурному Наделашину вызвать
заключ?нного Нержина и явиться самому. Пересекая двор, подполковник особенно
уследил, как встречные арестанты старались одни -- пройти быстрей, другие --
замедлиться, отвернуться, чтобы толь- {214} ко не сойтись с ним и лишний раз
не поздороваться. Климентьев холодно заметил это и не обиделся. Он знал, что
здесь только отчасти -- истое пренебрежение его должностью, а больше --
стеснение перед товарищами, боязнь показаться услужливым. Почти каждый из
этих заключ?нных, вызванный в его кабинет в одиночку, держался приветливо, а
некоторые даже заискивающе. За реш?ткой содержались люди разные, и стоили
они разно. Климентьев понял это давно. Уважая их право быть гордыми, он
неколебимо стоял на сво?м праве быть строгим. Солдат в душе, он, как думал,
вн?с в тюрьму не издевательскую дисциплину палачей, а разумную военную.
Он отпер кабинет. В кабинете было жарко, и стоял сп?ртый неприятный дух
от краски, выгоравшей на радиаторах. Подполковник открыл форточку, снял
шинель, сел, закованный в китель, за стол и оглядел его свободную
поверхность. На субботнем неперев?рнутом листке календаря была запись:
"?лка?"
Из этого полупустого кабинета, где средства производства состояли ещ?
только из железного шкафа с тюремными делами, полудюжины стульев, телефона и
кнопки звонка, подполковник Климентьев без всякого видимого сцепления, тяг и
шестер?нок успешно управлял внешним ходом тр?х сотен арестантских жизней и
службой пятидесяти надзирателей.
Несмотря на то, что он приехал в воскресенье (его он должен был
отгулять в будни) и на полчаса раньше, Климентьев не утратил обычного
хладнокровия и уравновешенности.
Младший лейтенант Наделашин предстал, робея. На щеках его выступило по
круглому румяному пятну. Он очень боялся подполковника, хотя тот за его
многочисленные упущения ни разу не испортил ему личного дела. Смешной,
круглолицый, совсем не военный, Наделашин тщетно пытался принять положение
"смирно".
Он доложил, что ночное дежурство прошло в полном порядке, нарушений
никаких не было, чрезвычайных же происшествий два: одно изложено в рапорте
(он положил перед Климентьевым рапорт на угол стола, но рапорт тотчас же
сорвался и по замысловатой кривой спланировал {215} под дальний стул.
Наделашин кинулся за ним туда и снова прин?с на стол), второе же состояло в
вызове заключ?нных Бобынина и Прянчикова к министру Госбезопасности.
Подполковник сдвинул брови, расспросил подробнее об обстоятельствах
вызова и возвращения. Новость была, разумеется, неприятная и даже тревожная.
Быть начальником Спецтюрьмы ? 1 значило -- всегда быть на вулкане, и всегда
на глазах у министра. Это не был какой-нибудь отдал?нный лесной лагпункт,
где начальник лагеря мог иметь гарем, скоморохов и, как феодал, выносить сам
приговоры. Здесь надо было быть законником, ходить по струнке инструкции и
не обронить капельки личного гнева или милосердия. Но Климентьев таким и
был. Он не думал, чтобы Бобынину или Прянчикову сегодня ночью нашлось на что
незаконное пожаловаться в его действиях. Клеветы же по долгому опыту службы
он со стороны заключ?нных не опасался. Оклеветать могли сослуживцы.
Затем он пробежал рапорт Наделашина и понял, что вс? -- чушь. За то он
и держал Наделашина, что тот был грамотен и толков.
Но сколько же у него было недостатков! Подполковник проч?л ему выговор.
Он обстоятельно напомнил, какие были упущения ещ? в прошлое дежурство
Наделашина: на две минуты был задержан утренний вывод заключ?нных на работу;
многие койки в камерах были заправлены небрежно, и Наделашин не проявил
тв?рдости вызвать соответствующих заключ?нных с работы и перезаправить. Обо
вс?м этом ему говорилось тогда же. Но Наделашину сколько ни говори -- вс?
как об стенку горох. А сейчас на утренней прогулке? Молодой Доронин
неподвижно стоял на самой черте прогулочной площадки, пристально
рассматривал зону и пространство за зоной в сторону оранжерей -- а ведь там
местность пересеч?нная, ид?т овражек, ведь это очень удобно для побега. А
Доронину срок -- двадцать пять лет, за спиной у него -- подделка документов
и всесоюзный розыск два года! И никто из наряда не потребовал, чтобы
Доронин, не задерживаясь, проходил по кругу. Потом -- где гулял Герасимович?
От всех отбившись, за большими липами в сторону мех- {216} мастерских. А
какое дело у Герасимовича? У Герасимовича -- второй срок, у него "пятьдесят
восемь один-А через девятнадцатую", то есть измена родине через намерение.
Он не изменил, но и не доказал также, что приехал в Ленинград в первые дни
войны не для того, чтобы дождаться немцев. Наделашин помнит ли, что надо
постоянно изучать заключ?нных и непосредственным наблюдением и по личным
делам? Наконец, какой вид у самого Наделашина? Гимнаст?рка не од?рнута
(Наделашин од?рнул), зв?здочка на шапке перекосилась (Наделашин поправил),
приветствие отда?т, как баба, -- мудрено ли, что в дежурство Наделашина
заключ?нные не заправляют коек? Незаправленные же койки -- это опасная
трещина в тюремной дисциплине. Сегодня коек не заправили, а завтра
взбунтуются и на работу не пойдут.
Затем подполковник переш?л к приказаниям: надзирателей, назначенных
сопровождать свидание, собрать в третьей комнате для инструктажа.
Заключ?нный Нержин пусть ещ? постоит в коридоре. Можно идти.
Наделашин вышел распаренный. Слушая начальство, он всякий раз искренне
сокрушался о справедливости всех упр?ков и указаний и зарекался их нарушать.
Но служба шла, он сталкивался опять с десятками арестантских воль, все
тянули в разные стороны, каждому хотелось какого-то кусочка свободы, и
Наделашин не мог отказать им в этом кусочке, надеясь -- авось, да пройд?т
незамеченным.
Климентьев взял ручку и зачеркнул запись "?лка?" на календаре. Решение
он принял вчера.
Елок никогда в спецтюрьмах не бывало. Но заключ?нные -- и не раз, и
очень солидные из них, упорно просили в этом году устроить ?лку. И
Климентьев стал думать -- а почему бы и в самом деле не разрешить? Ясно
было, что от ?лки ничего худого не случится, и пожару не будет -- по
электричеству все тут профессора. Но очень важно в новогодний вечер, когда
вольные служащие института уедут в Москву веселиться, дать разрядку и здесь.
Ему известно было, что предпраздничные вечера -- самые тяж?лые для
заключ?нных, кто-нибудь может решиться на поступок отчаянный, бессмысленный.
И он звонил вчера в Тюремное Управление, которому непосредственно {217}
подчинялся, и согласовывал ?лку. В инструкциях написано было, что
запрещаются музыкальные инструменты, но о ?лках нигде ничего не нашли, и
потому согласия не дали, но и прямого запрета не наложили. Долгая
безупречная служба придавала устойчивость и уверенность действиям
подполковника Климентьева. И ещ? вечером, на эскалаторе метро, по дороге
домой, Климентьев решил -- ладно, пусть ?лка будет!
И, входя в вагон метро, он с удовольствием думал о себе, что ведь по
сути он же умный деловой человек, не канцелярская пробка, и даже добрый
человек, а заключ?нные никогда этого не оценят и никогда не узнают, кто не
хотел разрешить им ?лку, а кто разрешил.
Но самому Климентьеву почему-то хорошо стало от принятого решения. Он
не спешил втолкнуться в вагон с другими москвичами, заш?л последний перед
смыком дверей и не старался захватить место, а взялся за столбик и смотрел
на сво? мужественное неясно-отсвечивающее изображение в зеркальном стекле,
за которым проносилась чернота туннеля и бесконечные трубы с кабелем. Потом
он перев?л взгляд на молодую женщину, сидящую подле него. Она была одета
старательно, но недорого: в ч?рной шубе из искусственного каракуля и в такой
же шапочке. На коленях у не? лежал туго набитый портфель. Климентьев
посмотрел на не? и подумал, что у не? приятное лицо, только утомл?нное, и
необычный для молодых женщин взгляд, лиш?нный интереса к окружающему.
Как раз в этот момент женщина взглянула в его сторону, и они смотрели
друг на друга столько, сколько без выражения задерживаются взгляды случайных
попутчиков. И за это время глаза женщины насторожились, как будто тревожный
неуверенный вопрос промелькнул в них. Климентьев, памятливый по своей
профессии на лица, при этом узнал женщину и не успел во взгляде скрыть, что
узнал, она же заметила его колебание и, видно, утвердилась в догадке.
Это была жена заключ?нного Нержина, Климентьев видел е? на свиданиях в
Таганке.
Она нахмурилась, отвела глаза и опять взглянула на Климентьева. Он уже
смотрел в туннель, но уголком глаза чувствовал, как она смотрит. И тотчас
она решительно {218} встала и подвинулась к нему, так что он был вынужден
опять на не? обернуться.
Она встала решительно, но, встав, всю эту решительность потеряла.
Потеряла всю независимость самостоятельной молодой женщины, едущей в метро,
и так это выглядело, будто она со своим тяж?лым портфелем собиралась
уступить место подполковнику. Над ней тяготел несчастный жребий всех ж?н
политических заключ?нных, то есть ж?н врагов народа: к кому б они ни
обращались, куда б ни приходили, где известно было их безудачливое
замужество -- они как бы влачили за собой несмываемый позор мужей, в глазах
всех они как бы делили тяжесть вины того ч?рного злодея, кому однажды
неосторожно вверили свою судьбу. И женщины начинали ощущать себя
действительно виновными, какими сами враги народа- их обтерпевшиеся мужья,
напротив, себя не чувствовали.
Приблизясь, чтобы пересилить громыхание поезда, женщина спросила:
-- Товарищ подполковник! Я очень прошу вас меня простить! Ведь вы...
начальник моего мужа? Я не ошибаюсь?
Перед Климентьевым за много лет его службы тюремным офицером вставало и
стояло множество всяких женщин, и он не видел ничего необыкновенного в их
зависимом робком виде. Но здесь, в метро, хотя спросила она в очень
осторожной форме, -- на глазах у всех эта просительная фигура женщины перед
ним выглядела неприлично.
-- Вы... зачем же встали? Сидите, сидите, -- смущ?нно говорил он,
пытаясь за рукав посадить е?.
-- Нет, нет, это не имеет значения! -- отклоняла женщина, сама же
настойчивым, почти фанатическим взглядом смотрела на подполковника. --
Скажите, почему уже целый год нет сви... не могу его увидеть? Когда же можно
будет, скажите?
Их встреча была таким же совпадением, как если бы песчинкой за сорок
шагов попасть в песчинку. Неделю назад из Тюремного Управления МГБ пришло
между другими разрешение зэ-ка Нержину на свидание с женой в воскресенье
двадцать пятого декабря тысяча девятьсот сорок девятого года в Лефортовской
тюрьме. Но при этом было {219} примечание, что по адресу "до востребования",
как просил заключ?нный, посылать жене извещение о свидании запрещается.
Нержин тогда был вызван и спрошен об истинном адресе жены. Он
пробормотал, что не знает. Климентьев, сам приученный тюремными уставами
никогда не открывать заключ?нным правды, не предполагал искренности и в них.
Нержин, конечно, знал, но не хотел сказать, и ясно было, почему не хотел --
по тому самому, почему Тюремное Управление не разрешало адресов "до
востребования": извещение о свидании посылалось открыткой. Там писалось:
"Вам разрешено свидание с вашим мужем в такой-то тюрьме". Мало того, что
адрес жены регистрировался в МГБ -- министерство добивалось, чтобы меньше
было охотниц получать эти открытки, чтоб о ж?нах врагов народа было известно
всем их соседям, чтобы такие ж?ны были выявлены, изолированы и вокруг них
было бы создано здоровое общественное мнение. Ж?ны именно этого и боялись. А
у жены Нержина и фамилия была другая. Она явно скрывалась от МГБ. И
Климентьев сказал тогда Нержину, что, значит, свидания не будет. И не послал
извещения.
А сейчас эта женщина при молчаливом внимании окружающих так унизительно
встала и стояла перед ним.
-- Нельзя писать до востребования, -- сказал он с той лишь громкостью,
чтобы за грохотом услышала она одна.
-- Надо дать адрес.
-- Но я уезжаю! -- живо изменилось лицо женщины.
-- Я очень скоро уезжаю, и у меня уже нет постоянного адреса, --
очевидно лгала она.
Мысль Климентьева была -- выйти на первой же остановке, а если она
последует за ним, то в вестибюле, где малолюдней, объяснить, что недопустимы
такие разговоры на внеслужебной почве.
Жена врага народа как будто даже забыла о своей неискупимой вине! Она
смотрела в глаза подполковнику сухим, горячим, просящим, невменяемым
взглядом. Климентьев поразился этому взгляду -- какая сила приковала е? с
таким упорством и с такой безнад?жностью к человеку, которого она годами не
видит и который только губит всю е? жизнь? {220}
-- Мне это очень, очень нужно! -- уверяла она с расширенными глазами,
ловя колебание в лице Климентьева.
Климентьев вспомнил о бумаге, лежавшей в сейфе спецтюрьмы. В этой
бумаге, в развитие "Постановления об укреплении тыла", наносился новый удар
по родственникам, уклоняющимся от дачи адресов. Бумагу эту майор Мышин
предполагал объявить заключ?нным в понедельник. Эта женщина, если не завтра
и если не даст адреса, не увидит своего мужа впредь и может быть никогда.
Если же сейчас сказать ей, то формально извещения не посылалось, в книге оно
не регистрировалось, а она как бы сама пришла в Лефортово наугад.
Поезд сбавлял ход.
Все эти мысли быстро пронеслись в голове подполковника Климентьева. Он
знал главного врага заключ?нных -- это были сами заключ?нные. И знал
главного врага всякой женщины -- это была сама эта женщина. Люди не умеют
молчать даже для собственного спасения. Уже бывало в его карьере, что
проявлял он глупую мягкость, разрешал что-нибудь недозволенное, и никто бы
никогда не узнал -- но те самые, кто пользовались поблажкой, сами же
умудрялись и разболтать о ней.
Нельзя было проявлять уступчивости и теперь!
Однако, при смягч?нном грохоте поезда, уже в виду замелькавшего
цветного мрамора станции, Климентьев сказал женщине:
-- Свидание вам разрешено. Завтра к десяти часам утра приезжайте... --
он не сказал "в Лефортовскую тюрьму", ибо пассажиры уже подходили к дверям и
были рядом, -- Лефортовский вал -- знаете?
-- Знаю, знаю, -- радостно закивала женщина.
И откуда-то в е? глазах, только что сухих, уже было полно слез.
Оберегаясь этих слез, благодарностей и иной всякой болтовни, Климентьев
вышел на перрон, чтобы пересесть в следующий поезд.
Он сам удивлялся и досадовал, что так сказал.
Подполковник оставил Нержина дожидаться в коридоре штаба тюрьмы, ибо
вообще Нержин был арестант {221} дерзкий и всегда доискивался законов.
Расч?т подполковника был верен: долго простояв в коридоре, Нержин не
только обезнад?жился получить свидание, но и, привыкший ко всяким бедам,
ждал чего-нибудь нового плохого.
Тем более он был пораж?н, что через час едет на свидание. По кодексу
высокой арестантской этики, им самим среди всех насаждаемому, надо было
ничуть не выказать радости, ни даже удовлетворения, а равнодушно уточнить, к
какому часу быть готовым -- и уйти. Такое поведение он считал необходимым,
чтобы начальство меньше понимало душу арестанта и не знало бы меры своего
воздействия. Но переход был столь резок, радость -- так велика, что Нержин
не удержался, осветился и от сердца поблагодарил подполковника.
Напротив, подполковник не дрогнул в лице.
И тут же пош?л инструктировать надзирателей, едущих сопровождать
свидание.
В инструктаж входили: напоминание о важности и сугубой секретности их
объекта; разъяснение о закоренелости государственных преступников, едущих
сегодня на свидание; об их единственном упрямом замысле использовать
нынешнее свидание для передачи доступных им государственных тайн через своих
ж?н -- непосредственно в Соедин?нные Штаты Америки. (Сами надзиратели даже
приблизительно не ведали, что разрабатывается в стенах лабораторий, и в них
легко вселялся священный ужас, что клочок бумажки, переданный отсюда, может
погубить всю страну.) Далее следовал перечень основных возможных тайников в
одежде, в обуви и при?мов их обнаружения (одежда, впрочем, выдавалась за час
до свидания -- особая, показная). Пут?м собеседования уточнялось, насколько
прочно усвоена инструкция об обыске; наконец, прорабатывались разные
примеры, какой оборот может принять разговор свидающихся, как вслушиваться в
него и прерывать все темы, кроме лично-семейных.
Подполковник Климентьев знал устав и любил порядок.

{222}