33. Штрафные палочки

Все с тем же ликованием, с несоразмерной силою распахнув дверь,
Сологдин вошел в конструкторское бюро. Но вместо ожидаемого многолюдья в
этой большой комнате, вечно гудящей голосами, он увидел только одну полную
женскую фигуру у окна.
-- Вы одна, Лариса Николавна? -- удивился Сологдин, проходя через
комнату быстрым шагом.
Лариса Николаевна Емина, копировщица, дама лет тридцати, обернулась от
окна, где стоял ее чертежный стол, и через плечо улыбнулась подходящему
Сологдину.
-- Дмитрий Александрович? А я думала, мне целый день скучать одной.
Сологдин обежал взглядом е? избыточную фигуру в ярко-зел?ном шерстяном
костюме -- вязаной юбке и вязаной кофте, ч?ткой походкой прош?л, не отвечая,
к своему столу, и сразу, ещ? не садясь, поставил палочку {248} на отдельно
лежащем розовом листе бумаги. После этого, стоя к Еминой почти спиной, он
прикрепил принесенный черт?ж к подвижной наклонной доске "кульмана".
Конструкторское бюро -- просторная светлая комната третьего этажа с
большими окнами на юг, была, вперемежку с обычными конторскими столами,
уставлена десятком таких кульманов, закрепл?нных то почти вертикально, то
наклонно, то вовсе горизонтально. Кульман Сологдина близ крайнего окна, у
которого сидела Емина, был установлен отвесно и разв?рнут гак, чтобы
отгораживать Сологдина от начальника бюро и от входной двери, но принимать
поток дневного света на наколотые чертежи.
Наконец, Сологдин сухо спросил:
-- Почему ж никого нет?
-- Я хотела об этом узнать у вас, -- услышал он певучий ответ.
Быстрым движением отвернув к ней одну лишь голову, он сказал с
насмешкой:
-- У меня вы можете только узнать, где четыре бесправных зэ-ка, зэ-ка,
работающих в этой комнате. Извольте. Один вызван на свидание, у Хуго
Леонардовича -- латышское Рождество, я -- здесь, а Иван Иванович отпросился
штопать носки. Но мне, встречно, хотелось бы знать, где шестнадцать вольных
-- то есть, товарищей, значительно более ответственных, чем мы?
Он оказался в профиль к Еминой, и ей хорошо была видна его
снисходитетельная улыбка между небольшими аккуратными усами и аккуратной
французской бородкой.
-- Как? Вы разве не знаете, что наш майор вчера вечером договорился с
Антон' Николаичем -- и конструкторское бюро сегодня выходное? А я, как на
зло, дежурная...
-- Выходное? -- нахмурился Сологдин. -- По какому же случаю?
-- Как по какому? По случаю воскресенья.
-- С каких это пор у нас воскресенье -- и вдруг выходной?
-- Но майор сказал, что у нас сейчас нет срочной работы.
Сологдин резко довернулся в сторону Еминой. {249}
-- У нас нет срочной работы? -- едва ли не гневно воскликнул он. --
Ничего себе! У нас нет срочной работы! -- Нетерпеливое движение
проскользнуло по розовым губам Сологдина. -- А хотите, я сделаю так, что с
завтрашнего дня вы все шестнадцать будете сидеть здесь -- и день и ночь
копировать? Хотите?
Эти "все шестнадцать" он почти прокричал со злорадством.
Несмотря на жуткую перспективу копировать день и ночь, Емина сохраняла
спокойствие, шедшее к е? покойной крупной красоте. Сегодня она ещ? даже не
подняла кальки, прикрывавшей чуть наклонный е? рабочий стол, так и лежал
поверх кальки ключ, которым она отперла комнату. Удобно облокотясь о стол
(обтягивающий вязаный рукав очень передавал полноту е? предплечья), Емина
чуть заметно покачивалась и смотрела на Сологдина большими дружелюбными
глазами:
-- Бож-же упаси! И вы способны на такое злодейство?
Глядя холодно, Сологдин спросил:
-- Зачем вы употребляете слово "Боже"? Ведь вы -- жена чекиста?
-- Что за важность? -- удивилась Емина. -- Мы и куличи на Пасху пек?м,
так что такого?
-- Ку-ли-чи?!
-- А то!
Сологдин сверху вниз смотрел на сидящую Емину. Зелень е? вязаного
костюма была резкая, дерзкая. И юбка, и кофточка, облегая, выявляли
раздобревшее тело. На груди кофточка была расст?гнута, и воротник л?гкой
белой блузки выложен поверх.
Сологдин поставил палочку на розовом листке и враждебно сказал:
-- Но ведь ваш муж, вы говорили, -- подполковник МВД?
-- Так то муж!.. А мы с мамой -- что? бабы! -- обезоруживающе улыбалась
Емина. Толстые белые косы е? были обведены величественным венцом вкруг
головы. Она улыбалась -- и была, действительно, похожа на деревенскую бабу,
но в исполнении Эммы Цесарской.
Сологдин, больше не отзываясь, сел боком за свой стол, -- так, чтобы не
видеть Еминой, и щурясь, стал ог- {250} лядывать наколотый черт?ж. Он
чувствовал себя осыпанным цветами триумфа, они как будто ещ? держались на
его плечах, на груди, и ему не хотелось рассеивать этой настроенности.
Когда-то же надо начинать настоящую большую Жизнь.
Именно теперь.
Дуга зенита...
Хотя застряло какое-то сомнение...
А вот какое. Нечувствительность к импульсам неполной энергии и
достаточность маховых моментов были обеспечены, как Сологдин угадывал
внутренним чуть?м, хотя нужно будет, разумеется, везде досчитать знака по
два. Но последнее замечание Челнова о застывшем хаосе смущало его. Это не
указывало на порок работы, но на разность его от идеала. Одновременно он
смутно ощущал, что где-то есть в его работе непочувствованный и Челновым,
неуловленный и им самим, недоделанный "последний вершок". Важно было сейчас
в удачно сложившейся воскресной тишине определить, в ч?м он состоит, и
приступить к его доделке. Только после этого можно будет открыть свою работу
Антону и начать пробивать ею бетонные стены.
Поэтому он сейчас предпринял усилие выключиться из мыслей о Еминой и
удержаться в круге мыслей, созданных профессором Челновым. Емина уже полгода
сидела рядом с ним, но никогда им не случалось говорить подолгу. Оставаться
же с глазу на глаз, как сегодня, и вовсе не приходилось. Сологдин иногда
подтрунивал над ней, когда по плану разрешал себе пятиминутный отдых. По
служебному положению -- копировщица при н?м, она по общественному положению
была дама из слоя власти. И естественным и достойным отношением между ними
должна была быть враждебность.
Сологдин смотрел на черт?ж, а Емина, вс? так же чуть покачиваясь на
локте, -- на него. И вдруг прозвучал вопрос:
-- Дмитрий Александрович! А -- вам? Кто вам штопает носки?
У Сологдина поднялись брови. Он даже не понял.
-- Носки? -- Он вс? так же смотрел на черт?ж. - {251}
А-а. Иван Иваныч носит носки потому, что он ещ? новичок, тр?х лет не
сидит. Носки -- это отрыжка так называемого... (он поперхнулся, ибо вынужден
был употребить птичье слово) ...капитализма. Носков я просто не ношу. -- И
поставил палочку на белом листе.
-- Но тогда... что же вы носите?
-- Вы переступаете границы скромности, Лариса Николавна, -- не мог не
улыбнуться Сологдин. -- Я ношу гордость нашего русского убранства --
портянки!
Он произн?с это слово смачно, отчасти уже находя удовольствие в
разговоре. Его внезапные переходы от строгости к насмешке всегда пугали и
забавляли Емину.
-- Но ведь их... солдаты носят?
-- Кроме солдат ещ? два разряда: заключ?нные и колхозники.
-- И потом их тоже надо... стирать, латать?
-- Вы ошибаетесь! Кто же нынче стирает портянки? Их просто носят год,
не стирая, а потом выбрасывают, от начальства новые получают.
-- Неужели? Серь?зно? -- Емина смотрела почти испуганно.
Сологдин молодо беспечно расхохотался.
-- Во всяком случае, такая точка зрения существует. Да и на какие шиши
я бы стал покупать носки? Вот вы, прозрачно-обводчица МГБ -- сколько вы
получаете в месяц?
-- Полторы тысячи.
-- Та-ак! -- торжествующе воскликнул Сологдин. -- Полторы тысячи! А я,
зиждитель- (на Языке Предельной Ясности это значило -- инженер) -- тридцать
рубляшек! Не разгонишься? На носки?
Глаза Сологдина весело лучились. Это совсем не относилось к Еминой, но
она рдела.
Муж Ларисы Николаевны был тюлень. Семья для него давно стала мягкой
подушкой, а он для жены -- принадлежностью квартиры. Придя с работы он
долго, с наслаждением обедал, потом спал. Потом, прочухиваясь, читал газеты
и крутил при?мник (при?мники свои прежние он то и дело продавал и покупал
новейшей марки). Только футбольный матч, где по роду службы он всегда болел
за "Динамо", вызывал в н?м возбуждение и даже {252} страсть. Во вс?м он был
тускл, однообразен. Да и у других мужчин е? окружения досуг был рассказывать
о своих заслугах, наградах, играть в карты, пить до багровости, а в пьяном
образе лезть и лапать.
Сологдин опять уставился в свой черт?ж. Лариса Николаевна продолжала,
не отрываясь, смотреть на его лицо, ещ? и ещ? раз на его усы, на бородку, на
сочные губы.
Об эту бородку хотелось уколоться и потереться.
-- Дмитрий Александрович! -- опять прервала она молчание. -- Я вам
очень мешаю?
-- Да есть немножко... -- ответил Сологдин. Последние вершки требовали
ненарушимой углубл?нной мысли. Но соседка мешала. Сологдин оставил пока
черт?ж, развернулся к столу, тем самым и к Еминой, и стал разбирать
незначительные бумаги.
Слышно было, как мелко тикали часы у не? на руке.
По коридору прошла группа людей, сдержанно разговаривая. Из дверей
соседней Сем?рки раздался немного шепелявый голос Мамурина: "Ну, скоро там
трансформатор?" и раздраж?нный выкрик Маркушева: "Не надо было им давать,
Яков Иваныч!.."
Лариса Николаевна положила руки перед собой на стол, скрестила,
утвердила на них подбородок и так снизу вверх растомчиво смотрела на
Сологдина.
А он -- читал.
-- Каждый день! каждый час! -- почти шептала она, благоговейно. -- В
тюрьме и так заниматься!.. Вы -- необыкновенный человек, Дмитрий
Александрович!
На это замечание Сологдин сразу поднял голову.
-- Что ж с того, что тюрьма, Лариса Николавна? Я сел двадцати пяти лет,
говорят, что выйду сорока двух. Но я в это не верю. Обязательно ещ? набавят.
У меня пройд?т в лагерях лучшая часть жизни, весь расцвет моих сил. Внешним
условиям подчиняться нельзя, это оскорбительно.
-- У вас вс? по системе!
-- На свободе или в тюрьме -- какая разница? -- мужчина должен
воспитывать в себе непреклонность воли, подчин?нной разуму. Из лагерных лет
я семь пров?л на баланде, моя умственная работа шла без сахара и без {253}
фосфора. Да если вам рассказать...
Но кому это было доступно из непереживших?
Внутрилагерная следственная тюрьма, выдолбленная в горе. И кум- старший
лейтенант Камышан, одиннадцать месяцев крестивший Сологдина на второй срок,
на новую десятку. Бил он палкой по губам, чтоб сыпались зубы с кровью. Если
приезжал в лагерь верхом (он хорошо сидел в седле) -- в этот день бил
рукояткой хлыста.
Шла война. Даже на воле нечего было есть. А -- в лагере? Нет, а -- в
Горной закрытке?
Ничего не подписал Сологдин, наученный первым следствием. Но
предназначенную десятку вс? равно получил. Прямо с суда его отнесли в
стационар. Он умирал. Уже ни хлеба, ни каши, ни баланды не принимало его
тело, обреч?нное распасться.
Был день, когда его свалили на носилки и понесли в морг -- разбивать
голову большим деревянным молотком перед тем, как отвозить в могильник. А он
-- пошевелился...
-- Расскажите!..
-- Нет, Лариса Николавна! Это решительно невозможно описать! -- легко,
радостно уверял теперь Сологдин.
И оттуда! -- и оттуда! -- о, сила обновления жизни! -- через годы
неволи, через годы работы! -- к чему он взлетел?!
-- Расскажите! -- клянчила раскормленная женщина вс? так же снизу
вверх, со скрещенных рук.
Разве только вот что было ей доступно понять: в той истории замешалась
и женщина. Выбор Камышана ускорился оттого, что он приревновал Сологдина к
медицинской сестре, зэчке. И приревновал не зря. Ту медсестру Сологдин и
сегодня вспоминал с такой внятной благодарностью тела, что отчасти даже не
жалел, получив из-за не? срок.
Было и сходство той медсестры и этой копировщицы: они обе --
колосились. Женщины маленькие и худенькие были для Сологдина уроды,
недоразумение природы.
Указательным пальцем с очень вымытой кожей, с круглым ногтем, малиновым
от маникюра, Емина бес- {254} цельно и безуспешно разглаживала измятый
уголок застилающей кальки. Она почти совсем опустила на скрещенные руки
голову, так что обратила к Сологдину крутой венец могучих кос.
-- Я очень виновата перед вами, Дмитрий Александрович...
-- В ч?м же?
-- Один раз я стояла у вашего стола, опустила глаза и увидела, что вы
пишете письмо... Ну, как это бывает, знаете, совершенно случайно... И в
другой раз...
-- ... Вы опять совершенно случайно скосили глаза...?
-- И увидела, что вы опять пишете письмо, и как будто то же самое...
-- Ах, вы даже различили, что -- то же самое?! И ещ? в третий раз?
Было?
-- Было...
-- Та-ак... Если, Лариса Николавна, это будет продолжаться, мне
прид?тся отказаться от ваших услуг как прозрачно-обводчицы. А жаль, вы
неплохо чертите.
-- Но это было давно! С тех пор вы не писали.
-- Однако, вы тогда же немедленно донесли майору Шикиниди?
-- Почему -- Шикиниди?
-- Ну, Шикину. Донесли?
-- Как вы могли это подумать!
-- А тут и думать нечего. Неужели майор Шикиниди не поручил вам
шпионить за моими действиями, словами и даже мыслями? -- Сологдин взял
карандаш и поставил палочку на белом листе. -- Ведь поручал? Говорите
честно!
-- Да... поручал...
-- И сколько вы написали доносов?
-- Дмитрий Александрович! Я, наоборот, -- самые лучшие характеристики!
-- Гм... Ну, пока поверим. Но предупреждение мо? оста?тся в силе.
Очевидно, здесь непреступный случай чисто-женского любопытства. Я
удовлетворю его. Это было в сентябре. Не три, а пять дней подряд я писал
письмо своей жене.
-- Вот это я и хотела спросить: у вас есть жена? Она жд?т вас? Вы
пишете ей такие длинные письма? {255}
-- Жена у меня есть, -- медленно углубл?нно ответил Сологдин, -- но
так, что как будто е? и нет. Даже писем я ей теперь писать не могу. Когда же
писал -- нет, я писал не длинные, но я подолгу их оттачивал. Искусство
письма, Лариса Николавна, это очень трудное искусство. Мы часто пишем письма
слишком небрежно, а потом удивляемся, что теряем близких. Уже много лет жена
не видела меня, не чувствовала на себе моей руки. Письма -- единственная
связь, через которую я держу е? вот уже двенадцать лет.
Емина подвинулась. Она локтями дотянулась до обреза стола Сологдина и
оперлась так, обжав ладонями сво? бесстрашное лицо.
-- Вы уверены, что держите? А -- зачем, Дмитрий Александрович, зачем?
Двенадцать лет прошло, да пять ещ? осталось -- семнадцать! Вы отнимаете у
не? молодость! Зачем? Дайте ей жить!
Голос Сологдина звучал торжественно:
-- Среди женщин, Лариса Николаевна, есть особый разряд. Это -- подруги
викингов, это -- светлоликие Изольды с алмазными душами. Вы не могли их
знать, вы жили в пресном благополучии.
Она жила среди чужаков, среди врагов.
-- Дайте ей жить! -- настаивала Лариса Николаевна.
Нельзя было узнать в ней той важной дамы, какою она проплывала по
коридорам и лестницам шарашки. Она сидела, прильнув к столу Сологдина,
слышно дышала, и -- в заботе о неведомой ей жене Сологдина? -- разгоряч?нное
лицо е? стало почти деревенское.
Сологдин сощурился. Знал он это всеобщее свойство женщин: острое чуть?
на мужской взл?т, на успех, на победу. Внимание победителя вдруг нужно
каждой. Ничего не могла знать Емина о разговоре с Челновым, о конце работы
-- но чувствовала вс?. И летела, и толкалась в натянутую между ними железную
сетку режима.
Сологдин покосился в глубину е? разошедшейся блузки и поставил палочку
на розовом листе.
-- Дмитрий Александрович! И вот это. Я уже много недель мучаюсь -- что
за палочки вы ставите? А потом через несколько дней зач?ркиваете? Что это
значит?
-- Я боюсь, вы опять проявляете доглядательские на- {256} клонности. --
Он взял в руки белый лист. -- Но извольте: палочки я ставлю всякий раз,
когда употребляю без крайней необходимости иноземное слово в русской речи.
Сч?т этих палочек есть мера моего несовершенства. Вот за слово "капитализм",
которое я не наш?лся сразу заменить "толстосумством", и за слово "шпионить",
которое я сгоряча поленился заменить словом "доглядать", -- я и поставил
себе две палочки.
-- А на розовом? -- добивалась она.
-- А вы заметили, что и на розовом?
-- И даже чаще, чем на белом. Это тоже -- мера вашего несовершенства?
-- Тоже, -- отрывисто сказал Сологдин. -- На розовом я ставлю себе
пеневые, по-вашему будет -- штрафные, палочки и потом наказываю себя по их
числу. Отрабатываю. На дровах.
-- Штрафные -- за что? -- тихо спросила она. Так и должно было быть!
Раз он вышел на зенитную дугу -- в тот же миг с извинением даже женщину
посылает ему капризная судьба. Или вс? отнять, или вс? дать, у судьбы так.
-- А зачем вам? -- ещ? строго спрашивал он.
-- За что?.. -- тихо, тупо повторяла Лариса.
Здесь было отмщение им всем, их клану МВД. Отмщение и обладание,
истязание и обладание -- они в ч?м-то сходятся.
-- А вы замечали, когда я их ставлю?
-- Замечала, -- как выдох ответила Лариса.
Дверной ключ с алюминиевой бирочкой, с выбитым номером комнаты лежал на
е? застилающей кальке.
И -- большой зел?ный шерстяной т?плый ком дышал перед Сологдиным.
Ждал распоряжения.
Сологдин сощурился и скомандовал:
-- Пойди запри дверь! Быстро!
Лариса отпрянула от стола, резко встала -- и с грохотом упал е? стул.
Что он наделал, зарвавшийся раб! Она ид?т жаловаться?
Она сгребла ключ и с перевалкою пошла запирать.
Торопливой рукой Сологдин поставил на розовом ли- {257} сте пять
палочек кряду.
Больше не успел.