36. Фоноскопия

К полудню в бархатистой тишине и полированном уюте кабинета Яконова
самого хозяина не было -- он был в Семерке занят "венчанием" клиппера и
вокодера (идея соединить эти две установки в одну родилась сегодня утром у
корыстного Маркушева и была подхвачена многими, у каждого был на то свой
особый расчет; сопротивлялись только Бобынин, Прянчиков и Ройтман, но их не
слушали).
А в кабинете сидели: Селивановский, генерал Бульбанюк от Рюмина,
здешний марфинский лейтенант Смолосидов и заключенный Рубин.
Лейтенант Смолосидов был тяжелый человек. Даже веря, что в каждом живом
творении есть что-то хорошее, трудно было отыскать это хорошее в его
чугунном никогда не смеющемся взгляде, в безрадостной нескладной пожимке
толстых губ. Должность его в одной из лабораторий была самая маленькая --
чуть старше радиомонтажника, получал он как последняя девченка -- меньше
двух тысяч в месяц, правда, ещ? на тысячу воровал из института и продавал на
ч?рном рынке дефицитные радиодетали, -- но все понимали, что положение и
доходы Смолосидова не ограничиваются этим.
Вольные на шарашке боялись его -- даже те его приятели, кто играл с ним
в волейбол. Страшно было его лицо, на которое нельзя было вызвать озарения
откровенности. Страшно было особое доверие, оказываемое ему высочайшим
начальством. Где он жил? и вообще был ли у него дом? и семья? Он не бывал в
гостях у сослужив- {269} цев, ни с кем из них не делил досуга за оградой
института. Ничего не было известно о его прошлой жизни, кроме тр?х боевых
орденов на груди и неосторожного хвастовства однажды, что за всю войну
маршал Рокоссовский не произн?с ни единого слова, которого бы он,
Смолосидов, не слышал. Когда его спросили, как это могло быть, он ответил,
что был у маршала личным радистом.
И едва встал вопрос, кому из вольных поручить обслуживание магнитофона
с обжигающе-таинственной лентой, из канцелярии министра скомандовали:
Смолосидову.
Сейчас Смолосидов пристраивал на маленьком лакированном столике
магнитофон, а генерал Бульбанюк, вся голова которого была как одна большая
непомерно разросшаяся картошка с выступами носа и ушей, говорил:
-- Вы -- заключ?нный, Рубин. Но вы были когда-то коммунистом и, может
быть, когда-нибудь будете им опять.
"Я и сейчас коммунист!" -- хотелось воскликнуть Рубину, но было
унизительно доказывать это Бульбанюку.
-- Так вот, советское правительство и наши органы считают возможным
оказать вам доверие. С этого магнитофона вы сейчас услышите государственную
тайну мирового масштаба. Мы надеемся, что вы поможете нам изловить этого
негодяя, который хочет, чтоб над его родиной трясли атомной бомбой. Само
собой разумеется, что при малейшей попытке разгласить тайну вы будете
уничтожены. Вам ясно?
-- Ясно, -- отсек Рубин, больше всего сейчас боясь, чтоб его не
отстранили от ленты. Давно растеряв всякую личную удачу, Рубин жил жизнью
человечества как своей семейной. Эта лента, ещ? не прослушанная, уже лично
задевала его.
Смолосидов включил на прослушивание.
И в тишине кабинета прозвучал с л?гкими примесями шорохов диалог
нерасторопного американца и отчаянного русского.
Рубин впился в п?струю драпировку, закрывающую динамик, будто ища
разглядеть там лицо своего врага. Когда Рубин так устремл?нно смотрел, его
лицо стягивалось и становилось жестоким. Нельзя было вымолить по- {270} щады
у человека с таким лицом.
После слов:
-- А кто такой ви? Назовите ваш фамилия, -
Рубин откинулся к спинке кресла уже новым человеком. Он забыл о чинах,
здесь присутствующих, и что на н?м самом давно не горят майорские зв?зды. Он
подж?г погасшую папиросу и коротко приказал:
-- Так. Ещ? раз.
Смолосидов включил обратный перемот.
Все молчали. Все чувствовали на себе касание огненного колеса.
Рубин курил, жуя и сдавливая мундштук папиросы. Его переполняло,
разрывало. Разжалованный, обесчещенный -- вот понадобился и он! Вот и ему
сейчас довед?тся посильно поработать на старуху-Историю. Он снова -- в
строю! Он снова -- на защите Мировой Революции!
Угрюмым псом сидел над магнитофоном ненавистливый Смолосидов. Чванливый
Бульбанюк за просторным столом Антона с важностью подп?р свою картошистую
голову, и много лишней кожи его воловьей шеи выдавилось поверх ладоней.
Когда и как они расплеменились, эта самодовольная непробиваемая порода? --
из лопуха ком-чванства, что ли? Какие были раньше живые сообразительные
товарищи! Как случилось, что именно этим достался весь аппарат, и вот они
всю остальную страну толкают к гибели?
Они были отвратительны Рубину, смотреть на них не хотелось. Их рвануть
бы прямо тут же, в кабинете, ручной гранатой!
Но так сложилось, что объективно на данном перекрестке истории они
представляют собою е? положительные силы, олицетворяют диктатуру
пролетариата и его отечество.
И надо стать выше своих чувств! И им -- помочь!
Именно такие же хряки, только из армейского политотдела, затолкали
Рубина в тюрьму, не снеся его талантливости и честности. Именно такие же
хряки, только из главной военной прокуратуры, за четыре года бросили в
корзину десяток жалоб-воплей Рубина о том, что он не виновен.
И надо стать выше своей несчастной судьбы! Спасать {271} - идею.
Спасать -- знамя. Служить передовому строю.
Лента кончилась.
Рубин скрутил голову окурку, утопил его в пепельнице и, стараясь
смотреть на Селивановского, который выглядел вполне прилично, сказал:
-- Хорошо. Попробуем. Но если у вас нет никого в подозрении, как же
искать? Не записывать же голоса всех москвичей. С кем сравнивать?
Бульбанюк успокоил:
-- Четверых мы накрыли тут же, около автомата. Но вряд ли это они. А из
министерства иностранных дел могли знать вот эти пять. Я не беру, конечно,
Громыко и ещ? кое-кого. Этих пять я записал тут коротенько, без званий, и не
указываю занимаемых постов, чтобы вы не боялись, обвинить кого.
Он протянул ему листик из записной книжки. Там было написано:

1. Петров.
2. Сяговитый.
3. Володин.
4. Щевронок.
5. Заварзин.

Рубин проч?л и хотел взять список себе.
-- Нет-нет! -- живо предупредил Селивановский. -- Список будет у
Смолосидова.
Рубин отдал. Его не обидела эта предосторожность, но рассмешила. Как
будто эти пять фамилий уже не горели у него в памяти: Петров! -- Сяговитый!
-- Володин! -- Щевронок! -- Заварзин! Долгие лингвистические занятия
настолько въелись в Рубина, что и сейчас он мимол?тно отметил происхождение
фамилий: "сяговитый" -- далеко прыгающий, "щевронок" -- жаворонок.
-- Попрошу, -- сухо сказал он, -- от всех пятерых записать ещ?
телефонные разговоры.
-- Завтра вы их получите.
-- Ещ?: проставьте около каждого возраст. -- Рубин подумал. -- И --
какими языками владеет, перечислите.
-- Да, -- поддержал Селивановский, -- я тоже подумал: почему он не
переш?л ни на какой иностранный язык? Что ж он за дипломат? Или уж такой
хитрый? {272}
-- Он мог поручить какому-нибудь простачку! -- шл?пнул Бульбанюк по
столу рыхлой рукой.
-- Такое -- кому доверишь?..
-- Вот это нам и надо поскорей узнать, -- толковал Бульбанюк, --
преступник среди этих пяти или нет? Если нет -- мы ещ? пять возьм?м, ещ?
двадцать пять!
Рубин выслушал и кивнул на магнитофон:
-- Эта лента мне будет нужна непрерывно и уже сегодня.
-- Она будет у лейтенанта Смолосидова. Вам с ним отведут отдельную
комнату в совсекретном секторе.
-- Е? уже освобождают, -- сказал Смолосидов.
Опыт службы научил Рубина избегать опасного слова "когда?", чтобы
такого вопроса не задали ему самому. Он знал, что работы здесь -- на неделю
и на две, а если ставить фирму, то пахнет многими месяцами, если же спросить
начальство "когда надо?" -- скажут: " завтра к утру". Он осведомился:
-- С кем ещ? я могу говорить об этой работе?
Селивановский переглянулся с Бульбанюком и ответил:
-- Ещ? только с майором Ройтманом. С Фомой Гурьяновичем. И с самим
министром. Бульбанюк спросил:
-- Вы мо? предупреждение вс? помните? Повторить?
Рубин без разрешения встал и смеженными глазами посмотрел на генерала
как на что-то мелкое.
-- Я должен идти думать, -- сказал он, не обращаясь ни к кому.
Никто не возразил.
Рубин с затен?нным лицом вышел из кабинета, прош?л мимо дежурного по
институту и, никого не замечая, стал спускаться по лестнице красными
дорожками.
Надо будет и Глеба затянуть в эту новую группу. Как же работать, ни с
кем не советуясь?.. Задача будет очень трудна. Работа над голосами
только-только у них началась. Первая классификация. Первые термины.
Азарт исследователя загорался в н?м.
По сути, это новая наука: найти преступника по отпечатку его голоса.
До сих пор находили по отпечатку пальцев. Назвали: {273} дактилоскопия,
наблюдение пальцев. Она складывалась столетиями.
А новую науку можно будет назвать голосо-наблюдение (так бы Сологдин
назвал), фоноскопия. И создать е? прид?тся в несколько дней.
Петров. Сяговитый. Володин. Щевронок. Заварзин.