37. Немой набат

На мягком сиденьи, ослонясь о мягкую спинку, Нержин занял место у окна
и отдался первому приятному покачиванию. Рядом с ним на двухместном
диванчике сел Илларион Павлович Герасимович, физик-оптик, узкоплечий
невысокий человек с тем подчеркнуто-интеллигентским лицом, да еще в пенсне,
с каким рисуют на наших плакатах шпионов.
-- Вот, кажется, ко всему я привык, -- негромко поделился с ним Нержин.
-- Могу довольно охотно садиться голой задницей на снег, и двадцать пять
человек в купе, и конвой ломает чемоданы -- ничто уж меня не огорчает и не
выводит из себя. Но тянется от сердца на волю ещ? вот эта одна живая
струнка, никак не отомр?т -- любовь к жене. Не могу, когда е? касаются. В
год увидеться на полчаса -- и не поцеловать? За это свидание в душу наплюют,
гады.
Герасимович сдвинул тонкие брови. Они казались скорбными даже когда он
просто задумывался над физическими схемами.
-- Вероятно, -- ответил он, -- есть только один путь к неуязвимости:
убить в себе все привязанности и отказаться от всех желаний.
Герасимович был на шарашке Марфино лишь несколько месяцев, и Нержин не
успел близко познакомиться с ним. Но Герасимович нравился ему неизъяснимо.
Дальше они не стали разговаривать, а замолчали сразу: поездка на
свидание -- слишком великое событие в жизни арестанта. Приходит время будить
свою забытую милую душу, спящую в усыпальнице. Подымаются воспоминания,
которым нет ходу в будни. Собираешься с чув- {274} ствами и мыслями целого
года и многих лет, чтобы вплавить их в эти короткие минуты соединения с
родным человеком.
Перед вахтой автобус остановился. Вахтенный сержант поднялся на
ступеньки, всунулся в дверцу автобуса и дважды пересчитал глазами выезжавших
арестантов (старший надзиратель ещ? прежде того расписался на вахте за семь
голов). Потом он полез под автобус, проверил, никто ли там не уцепился на
рессорах (бесплотный бес не удержался бы там минуты), уш?л на вахту -- и
только тогда отворились первые ворота, а затем вторые. Автобус пересек
зачарованную черту и, приш?птывая вес?лыми шинами, побежал по обындевевшему
Владыкинскому шоссе мимо Ботанического сада.
Глубокотайности своего объекта обязаны были марфинские зэки этими
поездками на свидания: приходящие родственники не должны были знать, где
живут их живые мертвецы, везут ли их за сто километров или вывозят из
Спасских ворот, привозят ли с аэродрома или с того света, -- они могли
только видеть сытых, хорошо одетых людей с белыми руками, утерявших прежнюю
разговорчивость, грустно улыбающихся и уверяющих, что у них вс? есть и им
ничего не надо.
Эти свидания были что-то вроде древнегреческих стелл --
плит-барельефов, где изображался и сам мертвец и те живые, кто ставили ему
памятник. Но была на стеллах всегда маленькая полоса, отделявшая мир
тусторонний от этого. Живые ласково смотрели на м?ртвого, а м?ртвый смотрел
в Аид, смотрел не вес?лым и не грустным -- прозрачным, слишком много
узнавшим взглядом.
Нержин обернулся, чтобы с пригорка увидеть, чего почти не приходилось
ему: здание, в котором они жили и работали, т?мно-кирпичное здание семинарии
с шаровым т?мно-ржавым куполом над их полукруглой красавицей-комнатой и ещ?
выше -- шестериком, как звали в древней Руси шестиугольные башни. С южного
фасада, куда выходили Акустическая, Сем?рка, конструкторское бюро и кабинет
Яконова -- ровные ряды безоткрывных окон выглядели равномерно-бесстрастно, и
окраинные москвичи и гуляющие Останкинского парка не могли бы представить,
сколько незаурядных жизней, растоптанных {275} порывов, взмет?нных страстей
и государственных тайн было собрано, стиснуто, сплетено и докрасна накалено
в этом подгороднем одиноком старинном здании. И даже внутри пронизывали
здание тайны. Комната не знала о комнате. Сосед о соседе. А
оперуполномоченные не знали о женщинах -- о двадцати двух неразумных,
безумных женщинах, вольных сотрудницах, допущенных в это суровое здание, --
как эти женщины не знали друг о друге и как могло знать о них одно небо, что
все они двадцать две под занесенным мечом и под постоянное наговаривание
инструкций или нашли здесь себе пота?нную привязанность, кого-то любили и
целовали украдкой, или пожалели кого-то и связали с семь?й.
Открыв т?мно-красный портсигар, Глеб закурил с тем особенным
удовольствием, которое приносят папиросы, зажж?нные в нерядовые минуты
жизни.
И хоть мысль о Наде была сейчас высшая, поглощающая мысль, -- его телу,
наслажд?нному необычностью поездки, хотелось только ехать, ехать и ехать...
Чтобы время остановилось, а ш?л бы автобус, ш?л бы и ш?л, по этой оснеженной
дороге с проложенными ч?рными прокатинами от шин, мимо этого белого парка в
инее, густо закуржавевших его ветвей, мелькающих детишек, говора которых
Нержин не слышал, кажется, с начала войны. Детских голосов не приходится
слышать ни солдатам, ни арестантам.
Надя и Глеб жили вместе один единственный год. Это был год -- на бегу с
портфелями. И он, и она учились на пятом курсе, писали курсовые работы,
сдавали государственные экзамены.
Потом сразу пришла война.
И вот у кого-то теперь бегают смешные коротконогие малыши.
А у них -- нет...
Один малышок хотел перебегать шоссе. Шоф?р резко вильнул, чтоб его
объехать. Малыш испугался, остановился и приложил руч?нку в синей варежке к
раскраснелому лицу.
И Нержин, годами не думавший ни о каких детях, вдруг ясно понял, что
Сталин обокрал его и Надю на детей. Даже кончится срок, даже будут они снова
вместе - {276} тридцать шесть, а то и сорок лет будет жене. И -- поздно для
реб?нка...
Оставив слева Останкинский дворец, а справа -- озеро с разноцветными
ребятишками на коньках, автобус углубился в мелкие улицы и подрагивал на
булыжнике.
В описании тюрем всегда старались сгущать ужасы. А не ужаснее ли, когда
ужаса нет? Когда ужас -- в серенькой методичности недель? В том, что
забываешь: единственная жизнь, данная тебе на земле -- изломана. И готов это
простить, уже простил тупорылым. И мысли твои заняты тем, как с тюремного
подноса захватить не серединку, а горбушку, как получить в очередную баню
нерваное и немаленькое бель?.
Это вс? надо пережить. Выдумать этого нельзя. Чтобы написать

Сижу за реш?ткой, в темнице сырой

или -- отворите мне темницу, дайте черноглазую девицу -- почти и в
тюрьме сидеть не надо, легко вс? вообразить. Но это -- примитив. Только
непрерывными бесконечными годами воспитывается подлинное ощущение тюрьмы.
Надя пишет в письме: "Когда ты верн?шься..." В том и ужас, что возврата
не будет. Вернуться- нельзя. За четырнадцать лет фронта и потом тюрьмы ни
единой клеточки тела, может быть, не останется той, что была. Можно только
прийти заново. Прид?т новый незнакомый человек, носящий фамилию прежнего
мужа, прежняя жена увидит, что того, е? первого и единственного, которого
она четырнадцать лет ожидала, замкнувшись, -- того человека уже нет, он
испарился -- по молекулам.
Хорошо, если в новой, второй, жизни они ещ? раз полюбят друг друга.
А если нет?..
Да через столько лет захочется ли самому тебе выйти на эту волю --
оголтелое внешнее коловращение, враждебное человеческому сердцу, противное
покою души? На пороге тюрьмы ещ? остановишься, прижмуришься -- идти ли туда?
Окраинные московские улицы тянулись за окнами. Ночами по рассеянному
зареву в небе им казалось в их заточении, что Москва вся -- блещет, что она
-- ослепи- {277} тельна. А здесь чередили одноэтажные и двухэтажные давно не
ремонтированные, с облезлой штукатуркою дома, наклонившиеся деревянные
заборы. Верно с самой войны так и не притрагивались к ним, на что-то другое
потратив усилия, не доставшие сюда. А где-нибудь от Рязани до Рузаевки, где
иностранцев не возят, там триста в?рст проезжай -- одни подгнившие
соломенные крыши.
Прислонясь головой к запотевающему, подрагивающему стеклу и едва слыша
сам себя под мотор, Глеб в четверть голоса наш?птывал:

Русь моя... жизнь моя... долго ль нам маяться?..

Автобус выскочил на обширную многолюдную площадь Рижского вокзала. В
мутноватом инеисто-облачном дне сновали трамваи, троллейбусы, автомобили,
люди, -- но кричащий цвет был один: яркие красно-фиолетовые мундиры, каких
никогда ещ? не видел Нержин.
Герасимович среди своих дум тоже заметил эти попугайские мундиры и,
вскинув брови, сказал на весь автобус:
-- Смотрите! Городовые появились! Опять -- городовые.
Ах, это они?.. Вспомнил Глеб, как в начале тридцатых годов кто-то из
комсомольских вожаков говорил:
"Вам, товарищи юные пионеры, никогда уже не прид?тся увидеть живого
городового."
-- Пришлось... -- усмехнулся Глеб.
-- А? -- не понял Герасимович.
Нержин наклонился к его уху:
-- До того люди задурены, что стань сейчас посреди улицы, кричи "долой
тирана! да здравствует свобода!" -- так даже не поймут, о каком таком тиране
и о какой ещ? свободе речь.
Герасимович прогнал морщины по лбу снизу вверх.
-- А вы уверены, что вы, например, понимаете?
-- Да полагаю, -- кривыми губами сказал Нержин.
-- Не спешите утверждать. Какая свобода нужна разумно-построенному
обществу -- это очень плохо представляется людьми.
-- А разумно-построенное общество -- представляется? Разве оно
возможно? {278}
-- Думаю, что -- да.
-- Даже приблизительно вы мне не нарисуете. Это ещ? никому не удалось.
-- Но когда-то же удастся, -- со скромной тв?рдостью настаивал
Герасимович.
Испытно они посмотрели друг на друга.
-- Послушать бы, -- ненастойчиво выразил Нержин.
-- Как-нибудь, -- кивнул Герасимович маленькой узкой головой.
И -- опять оба тряслись, вбирали улицу глазами и отдались перебойчатым
мыслям.
... Непостижимо, как Надя может столько лет его ждать? Ходить среди
этой суетливой, вс? что-то настигающей толпы, встречать на себе мужские
взгляды -- и никогда не покачнуться сердцем? Глеб представлял, что если бы
наоборот, Надю посадили в тюрьму, а он сам был бы на воле -- он и года,
может быть, не выдержал бы. Как же бы он мог миновать всех этих женщин?..
Никогда он раньше не предполагал в своей слабой подруге такой гранитной
решимости. Первый, и второй, и третий год тюрьмы он уверен был, что Надя
сменится, перебросился, рассеется, отойд?т. Но этого не случилось. И вот уже
Глеб стал понимать е? ожидание как единственно-возможное. Так ощущал, будто
для Нади стало ждать уже и нетрудно.
Ещ? с краснопресненской пересылки, после полугода следствия впервые
получив право на письмо, -- обломком грифеля на истр?панной об?рточной
бумаге, сложенной треугольником, без марки, Глеб написал:
"Любимая моя! Четыре года войны ты ждала меня -- не кляни, что ждала
напрасно: теперь будут ещ? десять лет. Всю жизнь я буду, как солнце,
вспоминать наше недолгое счастье. А ты будь свободной с этого дня. Нет
нужды, чтобы гибла и твоя жизнь. Выходи замуж."
Но изо всего письма Надя поняла только одно:
"Значит ты меня разлюбил! Как ты можешь отдать меня другому?"
Он вызывал е? к себе даже на фронт, на заднепровский плацдарм -- с
поддельным красноармейским билетом. Она добиралась через проверки
заградотрядов. На плацдарме, недавно смертном, а тут, в тихой обороне,
поросшем беззаботными травами, они урывали короткие {279} ден?чки своего
разворованного счастья.
Но армии проснулись, пошли в наступление, и Наде пришлось ехать домой
-- опять в той же неуклюжей гимнаст?рке, с тем же поддельным красноармейским
билетом. Полуторка увозила е? по лесной просеке, и она из кузова ещ?
долго-долго махала мужу.
... На остановках грудились беспорядочные очереди. Когда подходил
троллейбус, одни стояли в хвосте, другие проталкивались локтями. У Садового
кольца полупустой заманчивый голубой автобус остановился при красном
светофоре, миновав общую остановку. И какой-то ошалевший москвич бросился к
нему бегом, вскочил на подножку, толкал дверь и кричал:
-- На Котельническую набережную ид?т? На Котельническую?!..
-- Нельзя! Нельзя! -- махал ему рукой надзиратель.
-- Ид?-от! Садись, паря, подвез?м! -- кричал Иван-стеклодув и громко
смеялся. Иван был бытовик, и на свидание запросто ездил каждый месяц.
Засмеялись и все зэки. Москвич не мог понять, что это за автобус и
почему нельзя. Но он привык, что во многих случаях жизни бывает нельзя -- и
соскочил. И тогда отхлынул пяток ещ? набежавших пассажиров.
Голубой автобус свернул по Садовому кольцу налево. Значит, ехали не в
Бутырки, как обычно. Очевидно, в Таганку.
... Идя на запад с фронтом, Нержин в разрушенных домах, в разор?нных
городских книгохранилищах, в каких-то сараях, в подвалах, на чердаках
собирал книги, запрещ?нные, проклятые и сжигаемые в Союзе. От их тлеющих
листов к читателю восходил непобедимый немой набат.
Это в "Девяносто третьем", у Гюго. Лантенак сидит на дюне. Он видит
несколько колоколен сразу, и на всех на них -- смятение, все колокола гудят
в набат, но ураганный ветер относит звуки, и слышит он -- безмолвие.
Так каким-то странным слухом ещ? с отрочества слышал Нержин этот немой
набат -- все живые звоны, стоны, крики, клики, вопли погибающих, отнесенные
постоянным настойчивым ветром от людских ушей.
В численном интегрировании дифференциальных урав- {280} нений
безмятежно прошла бы жизнь Нержина, если бы родился он не в России и не
именно в те годы, когда только что убили и вынесли в Мировое Ничто чь?-то
большое дорогое тело.
Но ещ? было т?плое то место, где оно лежало. И, никем никогда на него
не возложенное, Нержин принял на себя бремя: по этим ещ? не улетевшим
частицам тепла воскресить мертвеца и показать его всем, каким он был; и
разуверить, каким он не был.
Глеб вырос, не прочтя ни единой книги Майн Рида, но уже двенадцати лет
он развернул громадные "Известия", которыми мог бы укрыться с головой, и
подробно читал стенографический отч?т процесса инженеров-вредителей. И этому
процессу мальчик сразу же не поверил. Глеб не знал -- почему, он не мог
охватить этого рассудком, но он явственно различал, что вс? это -- ложь,
ложь. Он .знал инженеров в знакомых семьях -- и не мог представить себе этих
людей, чтобы они не строили, а вредили.
И в тринадцать, и в четырнадцать лет, сделав уроки, Глеб не бежал на
улицу, а садился читать газеты. Он знал по фамилиям наших послов в каждой
стране и иностранных послов у нас. Он читал все речи на съездах. Да ведь и в
школе им с четв?ртого класса уже толковали элементы политэкономии, а с
пятого обществоведение едва ли не каждый день, и что-то из Фейербаха. А там
пошли истории партии, сменяющиеся что ни год.
Неуимчивое чувство на отгадку исторической лжи, рано зародясь,
развивалось в мальчике остро. Всего лишь девятиклассником был Глеб, когда
декабрьским утром протиснулся к газетной витрине и проч?л, что убили Кирова.
И вдруг почему-то, как в пронзающем свете, ему стало ясно, что убил Кирова
-- Сталин, и никто другой. И одиночество ознобило его: взрослые мужчины,
столпленные рядом, не понимали такой простой вещи!
И вот те самые старые большевики выходили на суд и необъяснимо каялись,
многословно поносили себя самыми последними ругательствами и признавались в
службе всем на свете иностранным разведкам. Это было так чрезмерно, так
грубо, так через край -- что в ухе визжало!
Но со столба перекатывал акт?рский голос диктора -- и горожане на
тротуаре сбивались доверчивыми овцами. {281}
А русские писатели, смевшие вести свою родословную от Пушкина и
Толстого, удручающе-приторно хвалословили тирана. А русские композиторы,
воспитанные на улице Герцена, толкаясь, совали к подножью трона свои
угодливые песнопения.
Для Глеба же всю его молодость гремел немой набат!
-- и неисторжимо укоренялось в н?м решение: узнать и понять! откопать и
напомнить!
И вечерами на бульвары родного города, где приличнее было бы вздыхать о
девушках, Глеб ходил мечтать, как он когда-нибудь проникнет в самую Большую
и самую Главную тюрьму страны -- и там найд?т следы умерших и ключ к
разгадке.
Провинциал, он ещ? не знал тогда, что тюрьма эта называется Большая
Лубянка.
И что если желание наше велико -- оно обязательно исполнится.
Шли годы. Вс? сбылось и исполнилось в жизни Глеба Нержина, хотя это
оказалось совсем не легко и не приятно. Он был схвачен и привезен -- именно
туда, и встретил тех самых, ещ? уцелевших, кто не удивлялся его догадкам, а
имел в сотню раз больше, что рассказать.
Вс? сбылось и исполнилось, но за этим -- не осталось Нержину ни науки,
ни времени, ни жизни, ни даже -- любви к жене. Ему казалось -- лучшей жены
не может быть для него на всей земле, и вместе с тем -- вряд ли он любил е?.
Одна большая страсть, занявши раз нашу душу, жестоко измещает вс? остальное.
Двум страстям нет места в нас.
... Автобус продребезжал по мосту и ещ? ш?л по каким-то кривым
неласковым улицам.
Нержин очнулся:
-- Так нас и не в Таганку? Куда такое? Ничего не понимаю.
Герасимович, отрываясь от таких же невес?лых мыслей, ответил:
-- Подъезжаем к Лефортовской.
Автобусу открыли ворота. Машина вошла в служебный дворик, остановилась
перед пристройкой к высокой тюрьме. В дверях уже стоял подполковник
Климентьев -- молодо, без шинели и шапки. {282}
Было, правда, маломорозно. Под густым облачным небом распрост?рлась
безветренная зимняя хмурь.
По знаку подполковника надзиратели вышли из автобуса, выстроились
рядком (только двое в задних углах вс? так же сидели с пистолетами в
карманах) -- и арестанты, не имея времени оглянуться на главный корпус
тюрьмы, перешли вслед за подполковником в пристройку.
Там оказался длинный узкий коридор, а в него -- семь распахнутых
дверей. Подполковник ш?л впереди и распоряжался решительно, как в сражении:
-- Герасимович -- сюда! Лукашенко -- в эту! Нержин -- третья!..
И заключ?нные сворачивали по одному.
И так же по одному распределил к ним Климентьев семерых надзирателей. К
Нержину попал переодетый гангстер.
Все как одна комнатки были -- следственные кабинеты: и без того
дававшее мало света ещ? обрешеченное окно; кресло и стол следователя у окна;
маленький столик и табуретка подследственного.
Кресло следователя Нержин перен?с ближе к двери и поставил для жены, а
себе взял неудобную маленькую табуретку со щелью, которая грозила защемить.
На подобной табуретке, за таким же убогим столиком, он отсидел когда-то
шесть месяцев следствия.
Дверь оставалась открытой. Нержин услышал, как по коридору простучали
л?гкие каблучки жены, раздался е? милый голос:
-- Вот в эту?
И она вошла.