47. Разговор три нуля

Звонок обеденного перерыва разнесся по всем закоулкам здания
семинарии-шарашки, достиг и отдаленной лестничной площадки.
Нержин поспешил на воздух.
Как ни ограничено было общее пространство прогулки, он любил
прокладывать себе дорожку, по которой не шли все, и как в камере, три шага
впер?д и назад, но ходил один. Так добывал он себе на прогулках короткое
благо одиночества и самоустояния.
Пряча гражданский костюм под долгими полами своей безызносной
артиллерийской шинели (неснятие костюма вовремя было опасное нарушение
режима, и с прогулки могли прогнать -- а идти переодеваться было жалко
прогулочного времени), -- Нержин быстрыми шагами дошел и занял свою
протоптанную короткую дорожку от липы до липы, уже на самом краю дозволяемой
зоны, вблизи того забора, что выходил к архиерейскому кораблевидному дому.
Не хотелось дать себя расплескать в пустом разговоре.
Снежинки кружились вс? такие же редкие, невесомые. Они не составляли
снега, но и не таяли, упав.
Нержин стал ходить почти ощупью, с запрокинутой к небу головой. От
глубоких вдохов тело вс? заменялось внутри. А душа сливалась с покоем неба
-- даже вот такого мутного, зрелого снегом. {368}
Но тут окликнули его:
-- Глебка...
Нержин оглянулся. Тоже в старой офицерской шинели и зимней шапке (и он
был арестован с фронта зимой), не полностью выдвинувшись из-за ствола липы,
стоял Рубин. Перед другом-однокорытником он испытывал сейчас неловкость,
сознание некрасивого поступка: друг как бы ещ? продолжал свидание с женой --
и в такую святую минуту приходилось его прерывать. Эту неловкость Рубин
выражал тем, что не вовсе выдвинулся из-за липы, а лишь на полбороды.
-- Глебка! Если я очень нарушаю настроение -- скажи, исчезну. Но весьма
нужно поговорить.
Нержин посмотрел в просительно-мягкие глаза Рубина, потом на белые
ветви лип -- и опять на Рубина. Сколько бы ни ходить тут, по одинокой
тропке, ничего больше не выбрать из того горя-счастья в душе. Оно уже
застывало.
Жизнь продолжалась.
-- Ладно, Л?вчик, вали!
И Рубин вышел на ту же тропку. По его торжественному лицу без улыбки
смекнул Глеб, что случилось важное.
Нельзя было искусить Рубина тяжелей: нагрузить его мировою тайной и
потребовать, чтоб он ни с кем не поделился из самых близких! Если бы сейчас
американские империалисты выкрали его с шарашки и резали б его на кусочки --
он не открыл бы им своего сверхзадания! Но быть среди зэков шарашки
единственным обладателем такой гремучей тайны и не сказать даже Нержину --
это было уже сверхчеловеческое требование!
Сказать Глебу -- вс? равно, что и никому не сказать, потому что Глеб
никому не скажет. И даже очень естественно было с ним поделиться, потому что
он один был в курсе классификации голосов и один мог понять трудность и
интерес задачи. И даже вот что -- была крайняя необходимость ему сказать и
договориться сейчас, пока есть время, а потом пойд?т горячка, от лент не
оторв?шься, а дело расширится, надо брать помощника...
Так что простая служебная дальновидность вполне оправдывала мнимое
нарушение государственной тайны.
Две облезлые фронтовые шапки, и две пот?ртые ши- {369} нели, плечами
сталкиваясь, а ногами черня и расширяя тропу, они медленно стали ходить по
ней рядом.
-- Дитя мо?! Разговор -- три нуля. Даже в Совете Министров об этом
знают пара человек, не больше.
-- Вообще-то я -- могила. Но если такая заклятая тайна -- может, не
говори, не надо? Меньше знаешь -- больше спишь.
-- Дура! Я б и не стал, мне за эту голову отрубят, если откроется. Но
мне нужна будет твоя помощь.
-- Ну, бузуй.
Вс? время присматривая, нет ли кого поблизости, Рубин тихо рассказал о
записанном телефонном разговоре и о смысле предложенной ему работы.
Как ни мало любопытен стал Нержин в тюрьме -- он слушал с густым
интересом, раза два останавливался и переспрашивал.
-- Пойми, мужичок, -- закончил Рубин, -- это -- новая наука,
фоноскопия, свои методы, свои горизонты. Мне и скучно и трудно входить в не?
одному. Как здорово будет, если мы этот воз подхватим вдво?м! Разве не
лестно быть зачинателями совершенно новой науки?
-- Чего доброго, -- промычал Нержин, -- а то -- науки! Пошла она к
кобелю под хвост!
-- Ну, правильно, Аркезилай из Антиоха этого бы не одобрил! Ну, а --
досрочка тебе не нужна? В случае успеха -- добротная досрочка, чистый
паспорт. А и без всякого успеха -- упрочишь сво? положение на шарашке,
незаменимый специалист! Никакой Антон тебя пальцем не тронет.
Одна из лип, в которые упиралась тропка, имела ствол, раздвоенный с
высоты груди. На этот раз Нержин не пош?л от ствола назад, а прислонился к
нему спиной и откинулся затылком точно в раздвоение. Из-под шапки, сдвинутой
на лоб, он приобр?л вид полублатной, и так смотрел на Рубина.
Второй раз за сутки ему предлагали спасение. И второй же раз спасение
это не радовало его.
-- Слушай, Лев... Все эти атомные бомбы, ракеты "фау" и новорожденная
твоя фоноскопия... -- он говорил рассеянно, как бы не решив, что ж ответить,
-- ... это же пасть дракона. Тех, кто слишком много знает, от роду ве- {370}
ков замуровывали в стенку. Если о фоноскопии будут знать два члена совета
министров, конечно Сталин и Берия, да два таких дурака, как ты и я, то
досрочка нам будет -- из пистолета в затылок. Кстати, почему в ЧК-ГБ
заведено расстреливать именно в затылок? По-моему, это низко. Я предпочитаю
-- с открытыми глазами и залпом в грудь! Они боятся смотреть жертвам в
глаза, вот что! А работы много, берегут нервы палачей...
Рубин помолчал в затруднении. И Нержин молчал, вс? так же откинувшись
на липу. Кажется, тысячу раз у них было вдоль и попер?к переговорено вс? на
свете, вс? известно -- а вот глаза их, т?мно-карие и т?мно-голубые, ещ?
изучающе смотрели друг на друга.
Переступить ли?..
Рубин вздохнул:
-- Но такой телефонный разговор -- это узелок мировой истории. Обойти
его -- нет морального права. Нержин оживился:
-- Так ты и бери дело за жабры! А что ты мне вкручиваешь тут -- новая
наука да досрочка? У тебя цель -- словить этого молодчика, да?
Глаза Рубина сузились, лицо ожесточело.
-- Да! Такая цель! Этот подлый московский стиляга, карьерист, стал на
пути социализма -- и его надо убрать.
-- Почему ты думаешь, что -- стиляга и карьерист?
-- Потому что я слышал его голос. Потому что он спешит выслужиться
перед боссами.
-- А ты себя не успокаиваешь?
-- Не понимаю.
-- Находясь, видимо, в немалом чине, не проще ли ему выслужиться перед
Вышинским? Не странный ли способ выслуживаться -- через границу, не называя
даже своего имени?
-- Вероятно, он рассчитывает туда попасть. Чтобы выслужиться здесь, ему
нужно продолжать серенькую безупречную служб?нку, через двадцать лет будет
какая-нибудь медалька, какой-нибудь там лишний пальмовый лист на рукаве, я
знаю? А на Западе сразу -- мировой скандал и миллион в карман.
-- М-да-а... Но вс?-таки судить о моральных побуждениях по голосу в
полосе частот от тр?хсот до двух тысяч {371} четыр?хсот герц... А как ты
думаешь, он -- правду сообщил?
-- То есть, относительно радио магазина?
-- Да.
-- В какой-то степени очевидно -- да.
-- "В этом есть рациональное зерно"? -- передразнил Нержин. --
Ай-ай-ай, Л?вка-Л?вка! Значит, ты становишься на сторону воров?
-- Не воров, а -- разведчиков!
-- Какая разница? Такие же стиляги и карьеристы, только нью-йоркские,
крадут секрет атомной бомбы, чтобы получить от Востока три миллиона в
карман! Или -- ты не слышал их голосов?
-- Дурень! Ты безнад?жно отравлен испареньями тюремной параши! Тюрьма
тебе исказила все перспективы мира! Как можно сравнивать людей, вредящих
социализму, и людей, служащих ему? -- Лицо Рубина выражало страдание.
Нержин сбил жаркую шапку назад и опять откинулся головой в раздвоение
ствола:
-- Слушай, у кого это я недавно читал чудесное стихотворение о двух
Ал?шах...?
-- То было другое время, ещ? неотдифференцированных понятий, ещ? не
прояснившихся идеалов. Тогда -- могло быть.
-- А теперь прояснились? В виде ГУЛага?
-- Нет! В виде нравственных идеалов социализма! А у капитализма их нет,
одна жажда наживы!
-- Слушай, -- уже и плечами втирался Нержин в раздвоение липы,
устраиваясь для длинного разговора, -- какие такие нравственные идеалы
социализма, ты мне скажешь? Мы не только на земле их не видим, ну допустим
кто-то испортил эксперимент, но где и когда они обещаны, в ч?м они состоят?
А? Ведь весь и всякий социализм -- это какая-то каррикатура на Евангелие.
Социализм обещает нам только равенство и сытость, и то принудительным пут?м.
-- И этого мало? А в каком обществе во всю историю это было?
-- Да в любом хорошем свинарнике есть и равенство, и сытость! Вот
одолжили -- равенство и сытость! Вы нам {372} - нравственное общество дайте!
-- И дадим! Только не мешайте! На дороге не стойте!
-- Не мешайте бомбы выкрадывать?
-- Ах, вывороченные мозги! Но почему ж все умные трезвые люди...
-- Кто? Яков Иванович Мамурин? Григорий Борисович Абрамсон?.. --
смеялся Нержин.
-- Все светлые умы! все лучшие мыслители Запада, Сартр! -- все за
социализм! все против капитализма! Это становится уже трюизмом! А тебе
одному неясно! Обезьяна прямоходящая!
Рубин наклонялся на Нержина, корпусом на него наседал и тряс
растопыренными пятернями. Нержин отталкивался в грудки:
-- Ладно, пусть обезьяна! Но не хочу я разговаривать в твоей
терминологии -- какой-то "капитализм"! какой-то "социализм"! Я этих слов не
понимаю и не могу употреблять!
-- Тебе -- Язык Предельной Ясности? -- рассмеялся Рубин, сорвался с
напряжения.
-- Да, если хочешь!
-- А что ты понимаешь?
-- Я -- вот понимаю: своя семья! неприкосновенность личности!
-- Неограниченная свобода?
-- Нет, моральное самоограничение.
-- Ах, философ утробный! Да разве с этими расплывчатыми ам?бными
понятиями ты прожив?шь в двадцатом веке? Ведь все эти понятия классовые!
Ведь они зависят от...
-- Ни от хрена они не зависят! -- отбился и выпрямился из углубления
Нержин. -- Справедливость -- ни от чего не зависит!
-- Классовое! Классовое понятие! -- тряс Рубин пятерню над его головой.
-- Справедливость -- это глава угла, это основа мироздания! -- замахал
и Нержин. Издали можно было подумать, что они сейчас будут драться. -- Мы
родились со справедливостью в душе, нам жить без не? не хочется и не нужно!
Помнишь, как Ф?дор Иоаныч говорит: я не ум?н и не сил?н, меня обмануть не
трудно, но белое от ч?рного {373} я отличить могу! Давай сюда ключи,
Годунов!!
-- Никуда ты, никуда не денешься! -- грозно толковал Рубин. -- Прид?тся
тебе дать отч?т: по какую сторону баррикады ты стоишь?!
-- Вот ещ? мать твою фанатиков перегр?б, -- всю землю нам баррикадами
перегородили! -- сердился и Нержин. -- Вот в этом и ужас! Ты хочешь быть
гражданином вселенной, ты хочешь быть ангелом поднебесья -- так нет же, за
ноги д?ргают: кто не с нами, тот против нас! Оставьте мне простору! Оставьте
простору! -- отталкивался Нержин.
-- Мы тебе оставим -- так те не оставят, с той стороны!
-- Вы оста-авите! Кому вы оставляли! На штыках да на танках всю
дорогу...
-- Дитя мо?, -- смягчился Рубин, -- в исторической перспективе...
-- Да на хрена мне перспектива! Мне жить сейчас, а не в перспективе. Я
знаю, что ты скажешь! -- бюрократическое извращение, временный период,
переходный строй -- но он мне жить не да?т, ваш переходный строй, он душу
мою топчет, ваш переходный строй, -- и я его защищать не буду, я не
полоумный!
-- Я ошибся, что затронул тебя после свидания, -- совсем мягко сказал
Рубин.
-- Не прич?м тут свидание! -- не спадало ожесточение Нержина. -- Я и
всегда так думаю! Над христианами мы издеваемся -- мол, жд?те рая, дурачки,
а на земле вс? терпите, -- а мы чего жд?м? а мы для кого терпим? Для
мифических потомков? Какая разница -- счастье для потомков или счастье на
том свете? Обоих не видно.
-- Никогда ты не был марксистом!
-- К сожалению был.
-- Су-бака! Стерьва... Голоса классифицировали вместе... Что ж мне
теперь -- одному работать?
-- Найд?шь кого-нибудь.
-- Ко-го?? -- нахохлился Рубин, и было странно видеть детски-обиженное
выражение на его мужественном пиратском лице.
-- Нет, мужик, ты не обижайся. Значит, они меня будут известной
ж?лто-коричневой жидкостью обливать, а я {374} им -- добывай атомную бомбу?
Нет!
-- Да не им -- нам, дура!
-- Кому -- нам? Тебе нужна атомная бомба? Мне -- не нужна. Я, как и
Земеля, к мировому господству не стремлюсь.
-- Но шутки в сторону! -- спохватился опять Рубин.
-- Значит, пусть этот прыщ отда?т бомбу Западу?..
-- Ты спутал, Л?вочка, -- нежно коснулся отворота его шинели Глеб. --
Бомба -- на Западе, е? там изобрели, а вы воруете.
-- Е? там и кинули! -- блеснул коричнево Рубин. -- А ты согласен
мириться? Ты -- потворствуешь этому прыщу?
Нержин ответил в той же заботливой форме:
-- Л?вочка! Поэзия и жизнь -- да составят у тебя одно. За что ты так на
него серчаешь? Это же -- твой Ал?ша Карамазов, он защищает Перекоп. Хочешь
-- иди бери.
-- А ты -- не пойд?шь? -- ожесточел взгляд Рубина.
-- Ты согласен получить Хиросиму? На русской земле?
-- А по-твоему -- воровать бомбу? Бомбу надо морально изолировать, а не
воровать.
-- Как изолировать?! Идеалистический бред!
-- Очень просто: надо верить в ООН! Вам план Баруха предлагали -- надо
было подписывать! Так нет, Пахану бомба нужна!
Рубин стоял спиной к прогулочному двору и тропинке, а Нержин -- лицом и
увидел быстро подходившего к ним Доронина.
-- Тихо, Руська ид?т. Не поворачивайся, -- ш?потом предупредил он
Рубина. И продолжал громко ровно:
-- Слушай, а тебе такой не встречался там шестьсот восемьдесят девятый
артиллерийский полк?
-- А кого ты там знал? -- ещ? не переключась, нехотя отозвался Рубин.
-- Майора Кандыбу. С ним был интересный случай...
-- Господа! -- сказал Руська Доронин вес?лым открытым голосом.
Рубин кряхтя повернулся, поглядел хмуро:
-- Что скажете, инфант?
Ростислав смотрел на Рубина непритвор?нным взгля- {375} дом. Лицо его
дышало чистотой:
-- Лев Григорьич! Мне очень обидно, что я -- с открытой душой, а на
меня косятся мои же доверенные. Что ж тогда остальным? Господа! Я приш?л вам
предложить: хотите, завтра в обеденный перерыв я вам продам всех
христопродавцев в тот самый момент, когда они будут получать свои тридцать
серебренников?