48. Двойник

Если не считать толстячка Густава с розовыми ушами, Доронин был на
шарашке самым молодым зэком. Все сердца привлекал его необидчивый нрав,
удатливость, быстрота. Немногие минуты, в которые начальство разрешало
волейбол, Ростислав отдавался игре беззаветно; если стоящие у сетки
пропускали мяч, он от задней черты бросался под него "ласточкой", отбивал и
падал на землю, в кровь раздирая колена и локти. Нравилось и необычное имя
его -- Руська, .вполне оправдавшееся, когда, через два месяца после приезда,
его голова, бритая в лагере, заросла пышными русыми волосами.
Его привезли из Воркутинских лагерей потому, что в уч?тной карточке
ГУЛага он числился как фрезеровщик; на самом же деле оказался фрезеровщик
липовый и вскоре был заменен настоящим. Но от обратной отсылки в лагерь
Руську спас Двоет?сов, взявший его учиться на меньшем из вакуумных насосов.
Переимчивый Руська быстро научился. За шарашку он держался как за дом отдыха
-- в лагерях ему пришлось хлебнуть много бед, о которых он рассказывал
теперь с вес?лым азартом: как он доходил в сырой шахте, как стал делать себе
мостырку- ежедневную температуру, нагревая обе подмышки камнями одинаковой
массы, чтобы два термометра никогда не расходились больше, чем на десятую
долю градуса (двумя термометрами его хотели разоблачить).
Но со смехом вспоминая сво? прошлое, которое за двадцать пять лет его
срока неотступно должно было повториться в будущем, Руська мало кому, и то
по секрету, {376} раскрывался в своем главном качестве -- донного парня, два
года водившего за нос сыскной аппарат МГБ. Достойный крестник этого
учреждения, он так же не гнался за славой, как и оно.
И так в п?строй толпе обитателей шарашки он не был особо примечателен
до одного сентябрьского дня. В этот день Руська с таинственным видом обош?л
до двадцати самых влиятельных зэков шарашки, составлявших е? общественное
мнение, -- и с глазу на глаз каждому из них возбужд?нно сообщил, что сегодня
утром оперуполномоченный майор Шикин вербовал его в стукачи, и что он,
Руська, согласился, предполагая использовать службу доносчика для всеобщего
блага.
Несмотря на то, что личное дело Ростислава Доронина было испещрено
пятью смен?нными фамилиями, галочками, литерами и шифрами о его опасности,
предрасположенности к побегу, о необходимости транспортировать его только в
наручниках, -- майор Шикин в погоне за увеличением штата своих осведомителей
сч?л, что Доронин -- юноша, и потому нестоек, что он дорожит своим
положением на шарашке и потому будет предан оперуполномоченному.
Тайком вызванный в кабинет Шикина (вызывали, например, в секретариат, а
там говорили: "да-да, зайдите к майору Шикину"), Ростислав просидел у него
три часа. За это время, слушая нудные наставления и разъяснения кума, Руська
своими зоркими ?мкими глазами изучил не только крупную голову майора,
поседевшую за подшиванием доносов и кляуз, его черноватое лицо, его
крохотные руки, его ноги в мальчиковых ботинках, мраморный настольный прибор
и ш?лковые оконные шторы, но и, мысленно переворачивая буквы, переч?л
заголовки на папках и бумажки, лежавшие под стеклом, хотя сидел от края
стола за полтора метра, и ещ? успел прикинуть, какие документы Шикин,
очевидно, хранит в сейфе, а какие запирает в столе.
Порою Доронин простодушно уставлял свои голубые глаза в глаза майора и
согласительно кивал. За этим голубым простодушием кипели самые отчаянные
замыслы, но оперуполномоченный, привыкший к серому однообразию людской
покорности, не мог догадаться. {377}
Руська понимал, что Шикин действительно может услать его на Воркуту,
если он откажется стать стукачом.
Не Руську одного, но вс? поколение руськино приучили считать "жалость"
чувством унизительным, "доброту" -- смешным, "совесть" -- выражением
поповским. Зато внушали им, что доносительство есть и патриотический долг, и
лучшая помощь тому, на кого доносишь, и содействует оздоровлению общества.
Не то, чтоб это вс? в Руську проникло, но и не осталось без влияния. И
главным вопросом для него был сейчас не тот, насколько это дурно или
позволительно -- стать стукачом, а -- что из этого получится? Уже
обогащ?нный бурным жизненным опытом, множеством тюремных встреч и
наслушавшись хл?стких тюремных споров, этот юноша не выпускал из виду и
такую ситуацию, когда все эти архивы МГБ будут раскапывать, и всех тайных
сотрудников предавать позорному суду.
Поэтому согласиться на сотрудничество с кумом было в дальнем смысле так
же опасно, как в ближнем -- отказаться от него.
Но кроме всех этих расч?тов Руська был художник авантюризма. Читая
занятные бумажки вверх ногами под настольным стеклом Шикина, он задрожал от
предчувствия острой игры. Он томился от бездеятельности в тесном уюте
шарашки!
И для правдоподобия уточнив, сколько он будет получать, Руська с жаром
согласился.
После его ухода Шикин, довольный своей психологической
проницательностью, прохаживался по кабинету и потирал одну крохотную ладонь
о другую -- такой осведомитель-энтузиаст обещал богатый урожай доносов. А в
это самое время не менее довольный Руська обходил доверенных зэков и
исповедывался им, что согласился быть стукачом из любви к спорту, из желания
изучить методы МГБ и выявить подлинных стукачей.
Другого подобного признания не помнили зэки, даже старые. Руську
недоверчиво спрашивали -- зачем он, рискуя головой, похваляется. Он отвечал:
-- А когда над этой сворой будет Нюрнбергский процесс, -- вы за меня
выступите свидетелями защиты.
Из двадцати узнавших зэков каждый рассказал ещ? {378} одному-двум, -- и
никто не пош?л и не дон?с куму! Уже одним этим полета людей утвердились выше
подозрений.
Событие с Руськой долго волновало шарашку. Мальчишке поверили. Верили
ему и позже. Но, как всегда, у событий был свой внутренний ход. Шикин
требовал материалов. Руське приходилось что-нибудь давать. Он обходил своих
доверителей и жаловался:
-- Господа! Воображаете, сколько стучат другие, если я вот месяца не
служу -- а как Шикин жм?т! Ну войдите в положение, подбросьте матерьяльчика!
Одни отмахивались, другие подбрасывали. Единодушно было решено погубить
некую даму, которая работала из жадности, чтоб умножить тысячи, приносимые
мужем. Она держалась с зэками презрительно, высказывалась, что их надо
перестрелять (говорила она так среди вольных девушек, но зэкам быстро стало
известно) и сама завалила двоих -- одного на связи с девушкой, другого -- на
изготовлении чемодана из каз?нных материалов. Руська бессовестно оболгал е?,
что она бер?т от зэков письма на почту и ворует из шкафа конденсаторы. И
хотя он не представил Шикину ни одного доказательства, а муж дамы --
полковник МВД, решительно протестовал, -- по неотразимой силе тайного доноса
дама была уволена и ушла заплаканная.
Иногда Руська стучал и на зэков -- по каким-либо незлостным мелочам,
сам же предупреждая их об этом. Потом перестал предупреждать, смолк. Не
спрашивали и его. Невольно все поняли так, что он стучит и дальше, но уже о
таком, в ч?м не признаешься.
Так Руську постигла судьба двойников. Об игре его по-прежнему никто не
дон?с, но его стали сторониться. Рассказываемые им подробности, что у Шикина
под стеклом лежит особое расписание, по которому стукачи заскакивают в
кабинет без вызова, и по которому можно их ловить, как-то мало вознаграждали
за его собственную принадлежность к причту стукачей.
Не подозревал и Нержин, любящий Руську со всеми его интригами, что о
Есенине на него стукнул тоже Руська. Потеря книги доставила Глебу боль,
которой Руська предвидеть не мог. Тот рассудил, что книга -- Нер- {379} жина
собственная, это выяснится, отнять е? никто не отнимет, -- а Шикина можно
очень занять доносом, что Нержин прячет в чемодане книгу, наверное
принесенную ему вольной девушкой.

Ещ? сохраняя на губах вкус клариного поцелуя, Руська вышел во двор.
Снежная белизна лип была ему цветением, а воздух казался т?плым, как весной.
В своих двухлетних скитаниях-скрываниях, все мальчишеские помыслы устремив
на обман сыщиков, он совсем упустил искать любовь женщин. Он сел в тюрьму
девственным, и от этого по вечерам ему было так безутешно-тяжело.
Но, выйдя во двор, при виде низкого длинного штаба спецтюрьмы он
вспомнил, что завтра в обед он здесь хотел задать спектакль. Подоспела как
раз пора о том объявлять (раньше было нельзя, чтоб не сорвалось). И,
овеянный восхищением Клары, оттого чувствуя себя втройне удачливым и умным,
он огляделся, увидел Рубина и Нержина на краю прогулочного двора, -- и
решительно направился к ним. Шапка его была сдвинута набок и назад, так что
лоб весь и уголочек темени с космой волос были доверчиво открыты нехолодному
дню.
По строгому лицу Нержина, как видел Руська на подходе и потом по
хмурому об?рнутому лицу Рубина, они говорили о серь?зном. Но Руську
встретили незначительной подставной фразой, это было ясно.
Что ж, сглотнув обиду, он толковал им:
-- Надеюсь, вам известен общий принцип справедливого общества, что
всякий труд должен быть оплачен? Так вот, завтра каждый Иуда будет получать
свои серебренники за третий квартал этого года.
-- Резинщики! -- возмутился Нержин. -- Уже и четв?ртый отработали -- а
они только за третий? Почему такая задержка?
-- Очень во многих местах надо подписывать плат?жную ведомость, --
объяснял Руська извиняющимся тоном. -- В том числе буду получать и я.
-- И тебе тоже платят за третий? -- удивился Рубин. -- Ведь ты же там
служил только полквартала?
-- Ну что ж, я -- отличился! -- с подкупающей от- {380} крытой улыбкой
оглядел обоих Руська.
-- И прямо наличными?
-- Боже упаси! Фиктивный денежный перевод по почте с зачислением суммы
на лицевой сч?т. Меня спросили -- от какого имени вам прислать? Хотите -- от
Ивана Ивановича Иванова? Стандарт меня покоробил. Я попросил -- нельзя ли от
имени Клавы Кудрявцевой? Вс?-таки приятно думать, что о тебе заботится
женщина.
-- И по сколько же за квартал?
-- Вот тут-то самое остроумное! Осведомителю по ведомости выписывают
сто пятьдесят рублей за квартал. Но надо для приличия переслать по почте, а
неумолимая почта бер?т три рубля почтовых сборов. Все кумовья настолько
жадные, что своих денег добавить не хотят, и настолько ленивые, что не
поднимут вопроса о повышении ставки сексотам на три рубля. Поэтому переводы
будут все как один на 147 рублей. Поскольку нормальный человек никогда таких
переводов не шл?т, -- эти недостающие тридцать гривенников и есть Иудина
печать. Завтра в обед надо столпиться около штаба и у всех, выходящих от
опера, смотреть перевод. Родина должна знать своих стукачей, как вы
находите, господа?