49. Жизнь -- не роман

В этот самый час, когда отдельные редкие снежинки стали срываться с
неба и падали на темную мостовую улицы Матросская Тишина, с булыжников
которой скаты автомашин слизали последние остатки снега прошлых дней, -- в
318-й комнате студенческого городка на Стромынке шла предвечерняя воскресная
жизнь девушек-аспиранток.
318-я комната на третьем этаже своим широким квадратным окном как раз и
выходила на Матросскую Тишину, а от окна к двери была продолговата, и вдоль
стен ее, справа и слева, упнулись по три железных кровати гуськом и шатко
высились плетеные этажерки с книгами. Средней полосою комнаты, оставляя
вдоль кроватей лишь узкие проходы, один за другим стояли два сто- {381} ла:
ближе к окну -- "диссертационный", где громоздко теснились книги, тетради,
чертежи и стопы машинописного текста, а дальше -- общий, за которым сейчас
Оленька гладила, Муза писала письмо, а Люда перед зеркалом раскручивала
папильотки. У дверной стены еще оставалось место для умывального таза,
отгороженного занавеской (умываться полагалось в конце коридора, но девушкам
было там неуютно, холодно, далеко).
На кровати близ умывальника лежала венгерка Эржика и читала. Она лежала
в халате, который в комнате назывался "бразильский флаг". У не? были ещ? и
другие затейливые халаты, восхищавшие девушек, но на выход она одевалась
очень сдержанно, как бы даже стараясь не привлекать внимания. Она привыкла
так за годы, когда была подпольщицей-коммунисткой в Венгрии.
Следующая в ряду постель Люды была растерзана (Люда не так давно
встала), одеяло и простыня касались пола, зато поверх подушки и спинки
кровати было бережно разложено уже выглаженное голубое ш?лковое платье и
чулки. И персидский коврик висел над кроватью. Сама же Люда за столом громко
рассказывала историю ухаживания за ней некоего испанского поэта, вывезенного
с родины ещ? мальчиком. Она подробно вспоминала ресторанную обстановку,
какой был оркестр, какие блюда, гарниры и пили что.
Утюг Оленьки был включ?н в патрон-"жулик" над столом и оттуда свисал
шнур. (Чтобы не расходовали электричества, утюги и плитки были на Стромынке
строго запрещены, розеток не ставили, а за "жуликами" охотилась вся
комендатура.) Оленька слушала Люду, посмеиваясь, но зорко занята была своей
глажкой. Жакет этот и юбка к нему были е? вс?. Ей было бы легче прожечь
утюгом себе тело, чем этот костюм. Оленька жила на одну аспирантскую
стипендию, сидела на картошке и каше, если могла не доплатить в троллейбусе
двадцати копеек -- не доплачивала, стена у е? кровати была завешана
географической картой -- зато вот этот вечерний наряд был весь хорош,
никакой части его не приходилось стыдиться.
Муза, избыточно-полная, с грубоватыми чертами лица и в очках старше
своих тридцати лет, пыталась на сто- {382} ле, качаемом глажкой, и под этот
назойливый оскорбляющий е? рассказ писать письмо. Попросить другого
помолчать она вообще считала неделикатным. Останавливать же Люду было -- е?
распалять, она бы только сдерзила. Люда была новая у них, не аспирантка, а
приехала после финансового института на курсы политэкономов, да и
приехала-то больше для развлечения. Отец е?, генерал в отставке, много слал
ей из Воронежа.
Люда была первобытно убеждена, что во встречах и вообще в отношениях с
мужчинами состоит единственный смысл женской жизни. Но в сегодняшнем
рассказе она выделяла ещ? особую пикантность. У себя в Воронеже уже бывшая
три месяца замужем и сходившаяся потом кой с какими другими мужчинами, Люда
сожалела, что девичество у не? прошло как-то слишком мельком. И вот с первых
же слов знакомства с испанским поэтом она разыгрывала начинающую, трепетала
и стыдилась малейшего прикосновения к плечу или локтю, а когда потряс?нный
поэт вымолил у не? первый в е? жизни поцелуй, она содрогалась, переходила от
восторга к отчаянию и вдохновила поэта на стихотворение в двадцать четыре
строки, к сожалению не на русском.
Муза писала письмо своим глубоко-пожилым родителям в дал?кий
провинциальный город. Папа и мама е? до сих пор любили друг друга как
молодож?ны, и всякое утро, идя на работу, папа до самого угла вс?
оборачивался и помахивал маме, а мама помахивала ему из форточки. И так же
любила их дочь, и привыкла писать им часто и подробно о каждом сво?м
переживании.
Но сейчас она не находила себя. Эти двое суток, с вечера последней
пятницы, с Музой случилось такое, от чего затмилась е? неутомимая
повседневная работа над Тургеневым -- работа, заменявшая ей всякую другую
жизнь, все виды жизни. Ощущение у не? было самое гадкое -- будто она
вымазалась во что-то грязное, позорное, чего нельзя ни отмыть, ни скрыть, ни
показать -- и существовать с этим тоже нельзя.
Случилось, что в эту пятницу вечером, когда она вернулась из библиотеки
и собиралась ложиться, е? вызвали в канцелярию общежития, а там сказали:
"да, да, вот в эту, пожалуйста, комнату". А там сидели двое мужчин в {383}
штатском, вначале очень вежливых, представившихся ей как Николай Иваныч и
Сергей Иваныч. Мало стесняясь поздним временем, они держали е? час, и два, и
три. Они начали с расспросов, с кем она в одной комнате, с кем на одной
кафедре (хотя знали, конечно, не хуже е?). Они неторопливо беседовали с ней
о патриотизме, об общественном долге всякого научного работника не
замыкаться в своей специальности, но служить своему народу всеми средствами,
всеми возможностями. Против этого Муза не нашлась возразить, это было
совершенно верно. Тогда братья Ивановичи предложили ей помогать им, то есть
в определ?нное время встречаться с кем-нибудь из них в этой же вот
канцелярии, или на агитпункте, или в клубных комнатах, а то и в самом
университете, по уговору, -- и там отвечать на определ?нные вопросы или
передавать свои наблюдения в письменном виде.
И с этого -- началось долгое, ужасное! Они стали говорить с ней вс?
грубее, покрикивать, обращаться уже на "ты": "Да что ты упрямишься? Тебя ж
не иностранная разведка вербует!" "Нужна она иностранной разведке, как
кобыле пятая нога..." Потом прямо заявили, что диссертацию защитить ей не
дадут (а у не? шли последние месяцы, и диссертация была почти готова),
научную карьеру ей поломают, потому что такие уч?ные хлюпики Родине не
нужны. Это очень е? напугало: разве был для них труд выгнать е? из
аспирантуры? Но тут они вынули пистолет, передавали друг другу и как бы
невзначай держали наведенным на Музу. От пистолета у Музы, наоборот, страх
миновал. Потому что в конце концов остаться живой, но выгнанной с ч?рной
характеристикой, было хуже. В час ночи Ивановичи отпустили е? думать до
вторника, вот до ближайшего вторника, двадцать седьмого декабря, -- и взяли
подписку о неразглашении.
Они уверяли, что им вс? известно, и если она кому-нибудь расскажет об
их разговоре, то по этой подписке будет тотчас арестована и осуждена.
Каким несчастным выбором они остановились именно на ней?.. Теперь
обреч?нно она ждала вторника, не в силах заниматься, -- и вспоминала те
недавние дни, когда можно было думать об одном Тургеневе, когда душу ничто
не гнело, а она, глупая, не понимала своего {384} счастья.
Оленька слушала с улыбкой, раз поперхнулась водой от смеха. Оленька
хотя и поздновато из-за войны, в двадцать восемь лет была наконец
счастлива-счастлива-счастлива и всем прощала вс?, пусть каждый добывает себе
счастье как может. У не? был возлюбленный, тоже аспирант, и сегодня вечером
он должен был зайти за ней и увести.
-- Я говорю: вы, испанцы, вы так высоко ставите честь человека, но если
вы поцеловали меня в губы, то ведь я обесчещена!
Привлекательное, хотя и жестковатое лицо светловолосой Люды передало
отчаяние обесчещенной девушки.
Худенькая Эржика вс? это время, л?жа, читала "Избранное" Галахова. Эта
книга раскрывала перед ней мир высоких светлых характеров, цельность которых
поражала Эржику. Персонажей Галахова никогда не сотрясали сомнения --
служить родине или не служить, жертвовать собой или не жертвовать. Сама
Эржика по слабому знакомству с языком и обычаями страны ещ? не видела таких
людей тут, но тем более важно было узнавать их из книг.
И вс?-таки она опустила книгу и перекатясь на бок, стала слушать также
и Люду. Здесь, в 318-й комнате, ей приходилось узнавать противоположные
удивительные вещи: то инженер отказался ехать на увлекательное сибирское
строительство, а остался в Москве продавать пиво; то кто-то защитил
диссертацию и вообще не работает. ( "Разве в Советском Союзе бывают
безработные?") То, будто, чтобы прописаться в Москве, надо дать большую
взятку в милицию. "Но ведь это -- явление моментальное?"- спрашивала Эржика.
(Она хотела сказать -- временное.)
Люда досказывала о поэте, что если выйдет за него замуж, то уж теперь
ей нет выхода -- надо правдоподобно изобразить, что она-таки была невинна. И
стала делиться, как именно собирается представить это в первую ночь.
Змейка страдания прошла по лбу Музы. Неделикатно было бы открыто
заткнуть пальцами уши. Она нашла повод отвернуться к своей кровати. {385}
Оленька же весело воскликнула:
-- Так героини мировой литературы совершенно зря каялись перед женихами
и кончали с собой?
-- Конечно ду-у-уры! -- смеялась Люда. -- А это так просто!
Вообще же Люда сомневалась, выходить ли за поэта:
-- Он не член ССП, пишет вс? на испанском, и как у него будет дальше с
гонорарами? -- ничего тв?рдого!
Эржика была так поражена, что спустила ноги на пол.
-- Как? -- спросила она. -- И ты... ив Советском Союзе тоже выходят
замуж по сч?ту?
-- Привыкнешь -- пойм?шь, -- тряхнула Люда головой перед зеркалом. Все
папильотки уже были сняты, и множество белых завившихся локонов дрожало на
е? голове. Одного такого колечка было довольно, чтобы окольцевать
юношу-поэта.
-- Девочки, я делаю такое выведение... -- начала Эржика, но заметила
странный опущенный взгляд Музы на пол близ не? -- и ахнула -- и взд?рнула
ноги на кровать.
-- Что? Пробежала? -- с искаж?нным лицом крикнула она.
Но девочки рассмеялись. Никто не пробежал. Здесь, в 318-й комнате,
иногда даже и дн?м, а по ночам особенно нахально, отч?тливо стуча лапами по
полу и пища, бегали ужасные русские крысы. За все годы подпольной борьбы
против Хорти ничего так не боялась Эржика, как теперь того, что эти крысы
вскочат на е? кровать и будут бегать прямо по ней. Дн?м ещ?, при смехе
подруг, страх е? миновал, но по ночам она обтыкалась одеялом со всех сторон
и с головой и клялась, что если дожив?т до утра -- будет уходить со
Стромынки. Химичка Надя приносила яд, разбрасывали им по углам, они стихали
на время, потом принимались за сво?. Две недели назад колебания Эржики
решились: не кто-нибудь из девочек, а именно она, зачерпывая утром воду из
ведра, вытащила в кружке утонувшего крыс?нка. Трясясь от омерзения,
вспоминая его сосредоточенно-примир?нную острую мордочку, Эржика в тот же
день пошла в венгерское посольство и просила поселить е? на частной
квартире. Посольство запросило министерство иностранных {386} дел СССР,
министерство иностранных дел -- министерство высшего образования,
министерство высшего образования -- ректора университета, тот -- свою
адмхозчасть, и хозчасть ответила, что частных квартир пока нет, жалоба же о
якобы крысах на Стромынке поступает впервые. Переписка пошла в обратную
сторону и снова в прямую. Вс? же посольство обнад?живало Эржику, что комнату
ей дадут.
Теперь Эржика, охватив подтянутые к груди колени, сидела в сво?м
бразильском флаге как экзотическая птица.
-- Девочки-девочки, -- жалобным распевом говорила она. -- Вы мне все
так нравитесь! Я бы ни за что не ушла от вас мимо крыс.
Это была и правда и неправда. Девушки нравились ей, но ни одной из них
Эржика не могла бы рассказать о своих больших тревогах, об одинокой на
континенте Европы венгерской судьбе. После процесса Ласло Райка что -то
непонятное творилось на е? родине. Доходили слухи, что арестованы такие
коммунисты, с кем она вместе была в подполье. Племянника Райка, тоже
учившегося в МГУ, и ещ? других венгерских студентов вместе с ним -- отозвали
в Венгрию, и ни от кого из них не пришло больше письма.
В запертую дверь раздался их условный стук ( "утюга не прячьте,
свои!"). Муза поднялась и, прихромнув (колено ныло у не? от раннего
ревматизма), откинула крючок. Быстро вошла Даша -- тв?рдая, с большим
кривоватым ртом.
-- Девч?нки! девч?нки! -- хохотала она, но вс? ж не забыла накинуть за
собой крючок. -- Еле от кавалера отвязалась! От кого? Догадайтесь!
-- У тебя так жирно с кавалерами? -- удивилась Люда, роясь в чемодане.
Действительно, университет отходил от войны как от обморока. Мужчин в
аспирантуре было мало и вс? какие--то не настоящие.
-- Подожди! -- Оленька вскинула руку и гипнотически смотрела на Дашу.
-- От Челюстей?
"Челюсти" был аспирант, заваливший три раза подряд диалектический и
исторический материализмы и, как {387} безнад?жный тупица, отчисленный из
аспирантуры.
-- От Буфетчика! -- воскликнула Даша, стянула шапку-ушанку с
плотно-собранных т?мных волос и повесила е? на колок. Она медлила снять
деш?венькое пальтецо с цыгеечным воротником, три года назад полученное по
талону в университетском распределителе, и так стояла у двери.
-- Ax -- того??!
-- В трамвае еду -- он заходит, -- смеялась Даша. -- Сразу узнал. "Вам
до какой остановки?" Ну, куда денешься, сошли вместе. "Вы теперь в той бане
уже не работаете? Я заходил сколько раз -- вас нет."
-- А ты б сказала... -- смех от Даши перебросился к Оленьке и охватывал
е? как пламя, -- ты б сказала... ты б сказала...! -- Но никак она не могла
выговорить своего предложения и, хохоча, опустилась на кровать, однако не
мня разложенного там костюма.
-- Да какой буфетчик? Какая баня? -- добивалась Эржика.
-- Ты б сказала...! -- надрывалась Оленька, но новые приступы смеха
трясли е?. Она вытянула руки и шевелением пальцев пыталась передать то, что
не проходило через глотку.
Засмеялись и Люда, и ничего не понявшая Эржика, и сумрачное некрасивое
лицо Музы разошлось в улыбке. Она сняла и протирала очки.
-- Куда, говорит, ид?те? Кто у вас тут, в студенческом городке? --
хохотала и давилась Даша. -- Я говорю... вахт?рша знакомая!.. рукавички!..
вяжет...
-- Ру?-ка?-вички?..
-- ... вяжет!!!..
-- Но я хочу знать! Но какой буфетчик? -- умоляла Эржика.
Оленьку хлопали по хребту. Отсмеялись. Даша сняла пальто. В тугом
свитере, в простой юбке с тесным поясом видно было, какая она гибкая,
ладная, не устанет день нагибаться на любой работе. Отвернув цветистое
покрывало, она осторожно присела на край своей кровати, убранной почти
молитвенно -- с особой взбитостью подушки и подушечки, с кружевной накидкой,
с вышитыми салфеточками на стене. И рассказала Эржике: {388}
-- Это ещ? осенью было, затепло, до тебя... Ну, где жениха искать?
Через кого знакомиться? Людка и посоветовала: иди, мол, гулять в Сокольники,
только одна! Девушкам вс? портит, что они по двое ходят.
-- Расч?т без промаха! -- отозвалась Люда. Она осторожно стирала
пятнышко с носка туфли.
-- Вот я и пошла, -- продолжала Даша, но уже без веселья в голосе. --
Похожу -- сяду, на деревья посмотрю. Действительно, подсел быстро какой-то,
ничего по наружности. Кто же? Оказывается, буфетчик, в закусочной работает.
А я где?.. Стыдно мне так стало, не сказать же, что аспирантка. Вообще
уч?ная баба -- страх для мужчин...
-- Ну -- так не говори! Так можно ч?рт знает до чего дойти! --
недовольно возразила Оленька.
В мире, таком прореженном и таком опустевшем, после того как вытолкнули
из него железное туловище войны; когда зияли только ямки ч?рные в тех
местах, где должны были двигаться и улыбаться их сверстники или старшие их
на пять-на десять-на пятнадцать лет, -- этими неизвестно кем составленными,
грубыми, никакого смысла не выражающими словами "уч?ная баба" нельзя же было
захлопывать тот светлый яркий луч науки, который оставался их роковому
женскому поколению на всякие личные неудачи.
-- ... Сказала, что кассиршей в бане работаю. Пристал -- в какой бане,
да в какую смену. Еле ушла...
Вс? оживление покинуло Дашу. Т?мные глаза е? смотрели тоскливо.
Она весь день прозанималась в Ленинской библиотеке, потом несытно и
невкусно пообедала в столовой и возвращалась домой в унынии перед
незаполнимым воскресным вечером, не обещавшим ей ничего.
Когда-то, ещ? в средних классах просторной бревенчатой школы в их селе,
ей нравилось хорошо учиться. Потом радовало, что под предлогом института ей
удалось отцепиться от колхоза и прописаться в городе. Но вот уж ей было
много лет, училась она восемнадцать кряду, надоело ей учиться до ломоты в
голове -- а зачем она училась? Простая бабья радость -- реб?нка родить, и
вот не от кого, не для кого. {389}
И, задумчиво покачиваясь, Даша в смолкнувшей комнате произнесла свою
любимую поговорку:
-- Нет, девчата, жизнь -- не роман...
При их МТС есть агроном один. Пишет Даше, упрашивает. Но вот-вот станет
она кандидатом наук, и вся деревня скажет: для чего ж училась девка? -- за
агронома вышла. Это и любая звеньевая может... А с другой стороны Даша
чувствовала, что и кандидат наук она будет ненастоящий, стреноженный,
скованный, что вузовская работа будет ей -- неподъ?мный заклятый клин; что и
кандидатом не посмеет и не сумеет она проникнуть в те высшие свободные круги
науки.
Идущих в науку женщин, их целую жизнь хвалили, хвалили, так напевали,
так много им обещали -- и тем ж?стче было теперь упереться в глыбу лбом.
Ревниво досмотрев за развязной удачливой соседкой, Даша сказала:
-- Людка! А ты -- ноги помой, советую.
Люда осмотрелась:
-- Ты думаешь?
В нерешительности вытащила спрятанную электроплитку и включила в
"жулик" вместо утюга.
Какой -нибудь работой хотелось деятельной Даше отогнать кручину. Она
вспомнила, что есть у не? новокупка из белья, не того размера, но пришлось
брать, пока выбросили. Теперь, достав, она начала ушивать.
Так все стихли, и можно было бы наконец вникнуть по-настоящему в
письмо. Но нет, оно не выписывалось! Муза перечитала последние написанные
фразы, одно слово заменила, несколько неясных букв подвела... -- нет, письмо
не удавалось! В письме была ложь, и мама с папой сразу это почувствуют. Они
поймут, что дочке плохо, что случилось что -то ч?рное -- но почему же Муза
не пишет прямо? В первый раз почему она лж?т?..
Если бы никого сейчас не было в комнате, Муза бы застонала громко. Она
просто заревела бы вслух -- и, может, хоть чуть бы полегчало. А так она
бросила ручку и подперлась ладонями, скрывая лицо ото всех. Ведь вот как это
делается! -- выбор целой жизни, и ни с кем нельзя посоветоваться! Ни у кого
не найти помощи! -- подписка о неразглашении! А во вторник опять предстать
пе- {390} ред теми двумя, уверенными, знающими готовые слова, готовые
повороты. Как хорошо было жить ещ? позавчера! А теперь вс? погибло. Потому
что они ведь не уступят. Но и ты не уступишь. Как же можно рассуждать о
гамлетовском и донкихотском началах в человеке -- и вс? время помнить, что
ты -- доносчица, что у тебя есть кличка -- Ромашка или какая-нибудь
Трезорка, и что ты должна собирать материалы вот на этих девч?нок или на
своего профессора?..
Муза сняла с зажмуренных глаз слезы, стараясь незаметно.
-- А где Надюшка? -- спросила Даша.
Никто не отозвался. Никто не знал.
Но у Даши за шить?м пришла своя мысль поговорить сейчас о Наде:
-- Как вы думаете, девочки, сколько можно? Ну, пропал без вести. Ну,
пош?л пятый год после войны. Ну, уж кажется, можно бы и отсечь, а?
-- Ах, что ты говоришь! Что ты говоришь! -- со страданием воскликнула
Муза и вскинула руки над головой. Широкие рукава е? сероклетчатого платья
скользнули к локтям, обнажая белые рыхловатые руки. -- Только так и любят!
Истинная любовь перешагивает гробовую доску!
Сочные чуть припухлые губы Оленьки отошли в косую складку:
-- После гробовой доски? Это, Муза, что-то трансцендентное. Память,
нежные воспоминания, -- но любовь?
-- Вот именно: если человека нет вообще -- как же его любить? -- вела
сво? Даша.
-- Я б ей, если б могла, честное слово, сама бы похоронное извещение
прислала: что убит, убит, убит и в землю закопали! -- горячо высказалась
Оленька. -- Что за проклятая война -- пять лет прошло, а она вс? на нас
дышит!
-- Во время войны, -- вмешалась Эржика, -- очень многие загнались
далеко, за океан. Может и он там, живой.
-- Ну, вот это может быть, -- согласилась Оля. -- Так она может
надеяться. Но вообще, у Надюши есть такая тяж?лая черта: она любит упиваться
своим горем. И {391} только своим. Ей без горя даже чего-то бы в жизни не
хватало.
Даша ожидала, пока все отговорятся, и медленно проводила кончиком
иголки по рубчику, словно оттачивала е?. Она-то знала, заводя разговор, как
сейчас их всех поразит.
-- Так слушайте, девч?нки, -- веско сказала она теперь. -- Вс? это нас
Надюшка морочит, вр?т. Ничего она не считает мужа м?ртвым, ни на какой
возврат из без вести она не надеется. Она просто знает, что муж е? жив. И
даже знает, где он.
Все оживились:
-- Откуда ты взяла?
Даша победно смотрела на них. Давно уже за е? редкую приглядчивость е?
прозвали в комнате следователем.
-- Слушать надо уметь, девки! Хоть раз обмолвилась она о н?м как о
м?ртвом? Не-а. Она даже "был" старается не говорить, а как-нибудь так, без
"был" и без "есть". Ну, если без вести пропал, то хоть разочек-то можно о
н?м порассуждать как о м?ртвом?
-- Но что ж тогда с ним?
-- Да неужели не ясно? -- вскрикнула Даша, вовсе откладывая шить?.
Нет, им не было ясно.
-- Он жив, но бросил е?! И ей стыдно в этом признаться! И придумала --
"без вести".
-- А вот в это поверю! в это поверю! -- поддержала Люда, хлюпая за
занавеской.
-- Значит, она жертвует собой во имя его счастья! -- воскликнула Муза.
-- Значит, почему-либо нужно, чтоб она молчала и не выходила замуж!
-- Тогда чего ей ждать? -- не понимала Оленька.
-- Да вс? правильно, молодец Дашка! -- выскочила Люда из-за занавески
без халата, в одной сорочке, голоногая, отчего казалась ещ? стройней и выше.
-- Заело е?, потому и придумала, что -- святоша, что верна м?ртвому. Ни
черта она не жертвует, дрожит она, чтоб кто-нибудь е? приласкал, да никто е?
не хочет! Вот бывает так, ты будешь идти -- на тебя все на улице будут
оглядываться, а она хоть сама прилипай -- а никому не нужна. {392}
И ушла за занавеску.
-- А к ней Щагов ходит, -- сказала Эржика, с трудом выговаривая "щ".
-- Ходит -- это ещ? ничего не значит! -- уверенно отбивала невидимая
Люда. -- Надо, чтобы клюнул!
-- Как это -- "клюнул"? -- не поняла Эржика.
Рассмеялись.
-- Нет, вы скажите так, -- гнула Даша сво?. -- Может, она ещ? надеется
отбить мужа у той назад?..
В дверь раздался тот же условный стук -- "утюга не прячьте, свои".
Все замолчали. Даша откинула крючок.
Вошла Надя -- волочащимся шагом, с вытянутым постарелым лицом, как бы
желая своим видом подтвердить все худшие насмешки Люды. Странно, она даже не
обратилась к присутствующим ни с каким вежливо-приличным словом, не сказала
"вот и я" или "ну, что тут нового, девочки?". Она повесила шубу и молча
прошла к своей кровати.
Эржика снова читала. Муза опять убрала лицо в ладони. Оленька укрепляла
розовые пуговицы на своей кремовой блузке.
Никто не наш?лся ничего сказать. Желая сгладить неловкость тишины, Даша
протянула, будто заканчивая:
-- Так что, девчата, жизнь -- не роман...