51. Огонь и сено

Надя долго рыдала и впивалась зубами в одеяло, чтобы перестать. Под
подушкой, надвинутой на голову, стало мокро.
Она была рада уйти куда-нибудь до поздней ночи из комнаты. Но некуда
было ей пойти в огромном городе Москве.
Уж не первый раз тут, в общежитии, е? хлестали такими словами:
свекровь! брюзга! монашенка! старая дева! Всего обиднее была
несправедливость этих слов. Ка- {403} кая она была раньше вес?лая!..
Но легко ли да?тся пятый год лжи -- постоянной маски, от которой
вытягивается и сводит лицо, голос резчает, суждения становятся
бесчувственными? Может быть и вправду она сейчас -- невыносимая старая дева?
Так трудно судить о себе самой. В общежитии, где нельзя, как дома, топнуть
ножкой на маму -- в общежитии, среди равных, только и научаешься узнавать в
себе плохое.
Кроме Глеба уже никто-никто не может е? понять...
Но и Глеб тоже не может е? понять...
Ничего он ей не сказал -- как ей быть, как ей жить.
Только, что -- сроку конца не будет...
Под быстрыми уверенными ударами мужа оборвалось и рухнуло вс?, чем она
каждый день себя крепила, поддерживала в своей вере, в сво?м ожидании, в
своей недоступности для других.
Сроку -- конца не будет!
И значит, она ему -- не нужна... И, значит, она губит себя только...
Надя лежала ничком. Неподвижными глазами она смотрела в просвет между
подушкой и одеялом на кусок стены перед собой -- и не могла понять, и не
старалась понять, что это за освещение. Было как будто и очень темно -- и
вс? же различались на знакомой охренной стене пупырышки грубой побелки.
И вдруг сквозь подушку Надя услышала особенный дробный стук пальцами в
фанерную фил?нку двери. И ещ? прежде, чем Даша спросила: "Щагов приш?л.
Встанешь?" -- Надя уже сорвала подушку с головы, спрыгнула на пол в чулках,
поправляла перекрученную юбку, греб?нкой приглаживала волосы и ногами
нащупывала туфли.
В безжизненно-тусклом свете полунакала Муза увидела е? поспешность и
отшатнулась.
А Даша кинулась к люд иной постели, быстро подоткнула и убрала.
Впустили гостя.
Щагов вош?л в старой фронтовой шинели внакидку. В н?м вс? ещ? сидела
армейская выправка: он мог нагнуться, но не мог сгорбиться. Движения его
были обдуманны. {404}
-- Здравствуйте, уважаемые. Я приш?л узнать, чем вы занимаетесь без
света, -- чтоб и себе перенять. Подохнуть с тоски!
(Какое облегчение! -- в ж?лтом полумраке не были видны опухшие от слез
глаза.)
-- Так если б не сут?мки, вы б, значит, не пришли? -- в тон Щагову
ответила Даша.
-- Ни в коем разе. При ярком свете женские лица лишены очарования.
Видны злые выражения, завистливые взгляды, -- (он будто был здесь перед
тем!), -- морщины, неумеренная косметика. На месте женщин я б законодательно
пров?л, чтобы свет давался только вполнакала. Тогда бы все быстро вышли
замуж.
Даша строго смотрела на Щагова. Всегда он так говорил, и ей это не
нравилось -- какие-то заученные выражения.
-- Разрешите присесть?
-- Пожалуйста, -- ответила Надя ровным голосом хозяйки, в котором не
было и следа недавней усталости, горечи, слез.
Ей, наоборот, нравились его самообладание, снисходительная манера,
низкий тв?рдый голос. От него распространялось спокойствие. И остроты его
казались приятными.
-- Второй раз могут не пригласить, публика такая. Спешу сесть. Итак,
чем вы занимаетесь, юные аспирантки?
Надя молчала. Она не могла много говорить с ним, потому что они
поссорились позавчера и Надя внезапным неосознанным движением, с той
степенью интимности, которой между ними не было, ударила его тогда портфелем
по спине и убежала. Это было глупо, по-детски, и сейчас присутствие
посторонних облегчало е?.
Ответила Даша.
-- Собираемся идти в кино. Не знаем, с кем.
-- А -- какая картина?
-- "Индийская гробница".
-- О-о, непременно сходите. Как рассказывала одна медсестра, "много
стреляют, много убивают, вообще замечательная картина!"
Щагов удобно сидел у общего стола: {405}
-- Но позвольте, уважаемые, я думал у вас застать хоровод, а тут
какая-то панихида. Может быть, у вас не вс? гладко с родителями? Вы удручены
последним решением партбюро? Так оно к аспирантам, кажется, не относится.
-- Какое решение? -- малозвучно спросила Надя. -- Решение? О проверке
силами общественности социального происхождения студентов, верно ли они
указывают, кто их родители. Тут -- богатые возможности, может быть
кто-нибудь кому-нибудь доверился, или проговорился во сне, или проч?л чужое
письмо, и всякие такие вещи...
(И ещ? будут искать, и ещ? копаться! О, как вс? надоело! Куда
вырваться?..)
-- А, Муза Георгиевна? Вы ничего не скрыли?..
-- Что за низость! -- воскликнула Муза.
-- Как, вас и это не веселит? Ну, хотите, я расскажу вам забавнейшую
историю с тайным голосованием вчера на совете мехмата...?
Щагов говорил всем, но следил за Надей. Он давно обдумывал, чего хочет
от него Надя. Каждый новый случай вс? явнее выказывал е? намерения.
... То она стояла над доской, когда он играл с кем-нибудь в шахматы, и
напрашивалась играть с ним сама и обучаться у него дебютам.
(Боже мой, но ведь шахматы помогают забыть время!)
То звала послушать, как она будет выступать в концерте.
(Но так естественно! -- хочется, чтоб игру твою похвалил не совсем
равнодушный слушатель!)
То однажды у не? оказался "лишний" билет в кино, и она пригласила его.
(Ах, да просто хотелось иллюзии на один вечер, показаться где-то
вдво?м... Опереться на чью-то руку.)
То в день его рождения она подарила ему записную книжечку -- но с
неловкостью: сунула в карман пиджака и хотела бежать -- что за ухватки?
почему бежать?
(Ах, от смущения лишь, от одного смущения!)
Он же догнал е? в коридоре, и стал бороться с ней, притворно пытаясь
вернуть ей подарок, и при этом охватил е? -- а она не сразу сделала усилие
вырваться, да- {406} ла себя подержать.
(Столько лет не испытывала, что руки и ноги сковались.)
А теперь этот игривый удар портфелем?
Как со всеми, как со всеми, Щагов был железно-сдержан и с нею. Он знал,
как завязчивы все эти женские истории, как трудно из них потом вылезать. Но
если одинокая женщина молит о помощи, просто молит о помощи? -- кто так
непреклонен, чтоб ей отказать?
И сейчас Щагов вышел из своей комнаты и пош?л в 318-ю не только
уверенный, что Надю он обязательно застанет дома, но начиная волноваться.
... Курь?зу с голосованием на совете если и рассмеялись, то из
вежливости.
-- Ну, так будет свет или нет? -- нетерпеливо воскликнула уже и Муза.
-- Однако, я замечаю, что мои рассказы вас ничуть не смешат. Особенно
Надежду Ильиничну. Насколько я могу разглядеть, она мрачнее тучи. И я знаю,
почему. Позавчера е? оштрафовали на десять рублей -- и она из-за этих десяти
рублей мучается, ей жалко.
Едва Щагов произн?с эту шутку, Надю как подбросило. Она схватила
сумочку, рванула замок, наудачу оттуда что-то выдернула, истерично изорвала
и бросила клочки на общий стол перед Щаговым.
-- Муза! Последний раз -- ид?шь? -- с болью вскликнула Даша, взявшись
за пальто.
-- Иду! -- глухо ответила Муза и, прихрамывая, решительно пошла к
вешалке.
Щагов и Надя не оглянулись на уходящих.
Но когда дверь закрылась за ними -- Наде стало страшновато.
Щагов подн?с клочки разорванного к глазам. Это были хрустящие кусочки
ещ? одной десятирубл?вки...
Он встал из шинели (она осела на стуле) и беспорывно обходя мебель,
подош?л к Наде, много выше е?. В свои большие руки св?л е? маленькие.
-- Надя! -- в первый раз назвал е? просто по имени. Она стояла
неподвижно, ощущая слабость. Вспышка е?, изорвавшая десятку, ушла так же
быстро, как возникла. Странная мысль промелькнула в е? голове, что ника-
{407} кой надзиратель не наклоняет к ним сбоку свою бычью голову. Что они
могут говорить, о ч?м только захотят. И сами решат, когда им надо
расстаться.
Она увидела очень близко его тв?рдое прямое лицо, где правая и левая
части ни ч?рточкой не различались. Ей нравилась правильность этого лица.
Он разнял пальцы и скользнул по е? локтям, по ш?лку блузки.
-- Н-надя!..
-- Пу-усти'те! -- голосом усталого сожаления отозвалась Надя.
-- Как мне понять? -- настаивал он, переводя пальцы с е? локтей к
плечам.
-- В ч?м -- понять? -- невнятно переспросила она.
Но не старалась освободиться!..
Тогда он сжал е? за плечи и притянул.
Ж?лтая полумгла скрыла пламя крови в е? лице.
Она уп?рлась ему в грудь и оттолкнулась.
-- Ка-ак вы могли подумать??..
-- А шут вас разбер?т, что о вас думать! -- пробормотал он, отпустил и
мимо не? отош?л к окну.
Вода в радиаторе тихо переливалась.
Дрожащими руками Надя поправила волосы.
Он дрожащими руками закурил.
-- Вы -- знаете? -- раздельно спросил он, -- как -- горит -- сухое --
сено?
-- Знаю. Огонь до небес, а потом кучка пепла.
-- До небес! -- подтвердил он.
-- Кучка пепла, -- повторила она.
-- Так зачем же вы швыряете-швыряете-швыряете огн?м в сухое сено?
(Разве она швыряла?.. Да как же он не мог е? понять?.. Ну, просто
хочется иногда нравиться, хоть урывками. Ну, на минуту почувствовать, что
тебя предпочли другим, что ты не перестала быть лучшей.)
-- Пойд?мте! Куда-нибудь! -- потребовала она.
-- Никуда мы не пойд?м, мы будем здесь.
Он возвращался к своей спокойной манере курить, властными губами
зажимая чуть сбоку мундштук -- и эта манера тоже нравилась Наде.
-- Нет, прошу вас, пойд?мте куда-нибудь! -- наста- {408} ивала она.
-- Здесь -- или нигде, -- безжалостно отрубил он. -- Я обязан
предупредить вас: у меня есть невеста.