52. За воскресение мертвых!

Надю и Щагова сблизило то, что оба они не были москвичами. Те москвичи,
кого Надя встречала среди аспирантов и в лабораториях, носили в себе яд
своего несуществующего превосходства, этого "московского патриотизма", как
называли сами они. Надя ходила среди них, какие ни будь ее успехи перед
профессором, в существах второго сорта.
Как же было ей отнестись к Щагову, тоже провинциалу, но рассекавшему
эту среду, как небрежно рассекает ледокол простую мягкую воду. Однажды при
ней в читальне один молоденький кандидат наук, желая унизить Щагова, спросил
его с высокомерным поворотом змеиной головы:
-- А вы, собственно... из какой местности?
Щагов, превосходя собеседника ростом, с ленивым сожалением посмотрел на
него, чуть покачиваясь вперед и назад:
-- Вам не пришлось там побывать. Из фронтовой местности. Из поселка
Блиндажный.
Давно замечено, что наша жизнь входит в нашу биографию не равномерно по
годам. У каждого человека есть своя особая пора жизни, в которую он себя
полнее всего проявил, глубже всего чувствовал и сказался весь себе и другим.
И что бы потом ни случалось с человеком даже внешне значительного, вс? это
чаще -- только спад или инерция того толчка: мы вспоминаем, упиваемся, на
много ладов переигрываем то, что единожды прозвучало в нас. Такой порой у
иных бывает даже детство -- и тогда люди на всю жизнь остаются детьми. У
других -- первая любовь, и именно эти люди распространили миф, что любовь
да?тся только раз. Кому пришлась такой порой пора их наибольшего богатства,
поч?та, власти -- и они до беззубых д?сен шамкают нам о сво?м отошед- {409}
шем величии. У Нержина такой порой стала тюрьма. У Щагова -- фронт.
Щагов хватанул войны с жарком и с ледком. Его взяли в армию в первый
месяц войны. Его отпустили на гражданку только в сорок шестом году. И за все
четыре года войны у Щагова редко выдавался день, когда б с утра он был
уверен, что дожив?т до вечера: он не служивал в высоких штабах, а в тыл
отлучался только в госпиталь. Он отступал в сорок первом от Киева и в сорок
втором на Дону. Хотя война в общем шла к лучшему, но Щагову доставалось
уносить ноги и в сорок третьем и даже в сорок четв?ртом под Ковелем. В
придорожных канавках, в размытых траншеях и меж развалин сожж?нных домов
узнавал он цену котелка супа, часа покоя, смысл подлинной дружбы и смысл
жизни вообще.
Переживания сап?рного капитана Щагова не могли зарубцеваться теперь и в
десятилетия. Он не мог теперь принять никакого другого деления людей, кроме
как на солдат и прочих. Даже на московских вс? забывших улицах у него
сохранилось, что только слово "солдат" -- порука искренности и дружелюбия
человека. Опыт внушил ему не доверять тем, кого не проверил огонь фронта.
После войны у Щагова не осталось родных, а домик, где прежде жили они,
был начисто сметен бомбой. Имущество Щагова было -- на н?м, и чемодан
трофеев из Германии. Правда, чтобы смягчить демобилизованным офицерам
впечатление от гражданской жизни, им ещ? двенадцать месяцев после
возвращения платили "оклад по воинскому званию", зарплату ни за что.
Воротясь с войны, Щагов, как и многие фронтовики, не узнал той страны,
которую четыре года защищал: в ней рассеялись последние клубы розового
тумана равенства, сохран?нного памятью молод?жи. Страна стала ожесточена,
совершенно бессовестна, с пропастями между хилой нищетой и нахально жиреющим
богатством. Ещ? и фронтовики вернулись на короткое время лучшими, чем
уходили, вернулись очищенными близостью смерти, и тем разительней была для
них перемена на родине, перемена, назревшая в дал?ких тылах.
Эти бывшие солдаты были теперь все здесь -- они шли по улицам и ехали в
метро, но одеты кто во что, и {410} уже не узнавали друг друга. И они
признали высшим порядком не свой фронтовой, а -- который застали здесь.
Стоило взяться за голову и подумать: за что же дрались? Этот вопрос
многие и задавали -- но быстро попадали в тюрьму.
Щагов не стал его задавать. Он не был из тех неу?мных натур, кто
постоянно тычется в поисках всеобщей справедливости. Он понял, что вс? ид?т,
как ид?т, остановить этого нельзя -- можно только вскочить или не вскочить
на подножку. Ясно было, что ныне дочь исполкомовца уже одним своим рождением
предназначена к чистой жизни и не пойд?т работать на фабрику. Невозможно
себе было представить, чтобы разжалованный секретарь райкома согласился
стать к станку. Нормы на заводах выполняют не те, кто их придумывает, как и
в атаку идут не те, кто пишет приказ об атаке.
Собственно, это не было ново для нашей планеты, а только -- для
революционной страны. И обидно было, что за капитаном Щаговым не признавали
права его безразувной службы, права приобщиться к заво?ванной именно им
жизни. Это право он должен был доказать теперь ещ? один раз: в бескровном
бою, без выстрелов, не меча гранат -- провести сво? право через бухгалтерию,
закрепить гербовой печатью.
И при вс?м том -- улыбаться.
Щагов так спешил на фронт в сорок первом году, что не позаботился
кончить пятого курса и получить диплом. Теперь, после войны, предстояло это
наверстать и пробиваться к кандидатскому званию. Специальность его была --
теоретическая механика, уйти в не? была у него мысль и до войны. Тогда это
было легче. После же войны он застал всеобщую вспышку любви к науке -- ко
всякой науке, ко всем наукам -- после повышения ставок.
Что ж, он размерил свои силы ещ? на один долгий поход. Германские
трофеи он помалу загонял на базаре. Он не гнался за изменчивой модой на
мужские костюмы и ботинки, вызывающе донашивая, в ч?м демобилизовался:
сапоги, диагоналевые брюки, гимнаст?рку английской шерсти с четырьмя
планочками орденов и двумя нашивками ранений. Но именно это сохран?нное
обаяние фронта роднило Щагова в глазах Нади с таким же фронтовым {411}
капитаном Нержиным.
Уязвимая для каждой неудачи и оскорбления, Надя чувствовала себя
девочкой перед бронированной житейской мудростью Щагова, спрашивала его
советов. (Но и ему с тем же упорством лгала, что е? Глеб без вести пропал на
фронте.)
Надя сама не заметила, как и когда она впала во вс? это -- "лишний"
билет в кино, шутливая схватка из-за записной книжки. А сейчас, едва Щагов
вош?л в комнату и ещ? препирался с Дашей, -- она сразу поняла, что приш?л он
к ней и что неизбежно случится что-то.
И хотя перед тем она безутешно оплакивала свою разбитую жизнь, --
порвав червонец, стояла обновл?нная, налитая, готовая к живой жизни --
сейчас.
И сердце е? не ощущало здесь противоречия.
А Щагов, осадив волнение, вызванное короткой игрой с нею, снова
вернулся к медлительной манере держаться.
Теперь он ясно дал этой девочке понять, что она не может рассчитывать
выйти за него замуж.
Услышав о невесте, Надя подломленным шагом прошла по комнате, стала
тоже у окна и молча рисовала по стеклу пальцем.
Было жаль е?. Хотелось прервать молчание и совсем просто, с давно
оставленной откровенностью, объяснить: бедная аспиранточка, без связей и без
будущего -- что могла бы она ему дать? А он имеет справедливое право на свой
кусок пирога (он взял бы его иначе, если б талантливых людей у нас не
загрызали на полпути). Хотелось поделиться: несмотря на то, что его невеста
жив?т в праздных условиях, она не очень испорчена. У не? хорошая квартира в
богатом закрытом доме, где селят одну знать. На лестнице швейцар, а по
лестнице -- ковры, где ж теперь это в Союзе? И, главное, вся задача решается
разом. А что можно выдумать лучше?
Но он только подумал обо вс?м этом, не сказал.
А Надя, прислонясь виском к стеклу и глядя в ночь, отозвалась
безрадостно:
-- Вот и хорошо. У вас невеста. А у меня -- муж.
-- Без вести пропавший?
-- Нет, не пропавший, -- прошептала Надя. (Как опрометчиво она выдавала
себя!..) {412}
-- Вы надеетесь -- он жив?
-- Я его видела... Сегодня...
(Она выдавала себя, но пусть не считают е? девч?нкой, виснущей на шее!)
Щагов недолго осознавал сказанное. У него не был женский ход мысли, что
Надя брошена. Он знал, что "без вести пропавший" почти всегда значило
перемещ?нное лицо, -- и если такое лицо перемещалось обратно в Союз, то
только за реш?тку.
Он подступил к Наде и взял е? за локоть:
-- Глеб?
-- Да, -- почти беззвучно, совсем безразлично проронила она.
-- Он что же? Сидит?
-- Да.
-- Так-так-так! -- освобожд?нно сказал Щагов. Подумал. И быстро вышел
из комнаты.
Стыдом и безнад?жностью Надя так была оглушена, что не уловила нового в
голосе Щагова.
Пусть -- убежал. Она довольна, что вс? сказала. Она опять была наедине
со своей честной тяжестью.
По-прежнему еле тлел волосок лампочки.
Волоча, как бремя, ноги по полу, Надя пересекла комнату, в кармане шубы
нашла вторую папиросу, дотянулась до спичек и закурила. В отвратительной
горечи папиросы она нашла удовольствие..
От неумения закашлялась.
На одном из стульев, проходя, различила бесформенно-осевшую шинель
Щагова.
Как он из комнаты бросился! До того испугался, что шинель забыл.
Было очень тихо, и из соседней комнаты по радио слышался, слышался...
да... листовский этюд фа-минор.
Ах, и она ведь его играла когда-то в юности -- но понимала разве?..
Пальцы играли, душа же не отзывалась на это слово -- disperato --
отчаянно...
Прислонившись лбом к оконному перепл?ту, Надя ладонями раскинутых рук
касалась холодных ст?кол.
Она стояла как распятая на ч?рной крестовине окна.
Была в жизни маленькая т?плая точка -- и не стало. {413}
Впрочем, в несколько минут она уже примирилась с этой потерей.
И снова была женой своего мужа.
Она смотрела в темноту, стараясь угадать там трубу тюрьмы Матросская
Тишина.
Disperato! Это бессильное отчаяние, в порыве встать с колен и снова
падающее! Это настойчивое высокое ре-бемоль -- надорванный женский крик!
крик, не находящий разрешения!..
Ряд фонарей уводил в ч?рную темноту будущего, до которого дожить не
хотелось...
Московское время, объявили после этюда, шесть часов вечера.
Надя совсем забыла о Щагове, а он опять вош?л, без стука.
Он н?с два маленьких стаканчика и бутылку.
-- Ну, жена солдата! -- бодро, грубо сказал он. -- Не унывай. Держи
стакан. Была б голова -- а счастье будет. Выпьем за -- воскресение мертвых!