53. Ковчег

В шесть часов вечера в воскресенье даже на шарашке начинался всеобщий
отдых до утра. Никак нельзя было избежать этого досадного перерыва в
арестантской работе, потому что в воскресенье вольняшки дежурили только в
одну смену. Это была гнусная традиция, против которой, однако, были
бессильны бороться майоры и подполковники, ибо сами они тоже не хотели
работать по воскресным вечерам. Только Мамурин-Железная Маска страшился этих
пустых вечеров, когда уходили вольные, когда загоняли и запирали всех зэков,
которые всЈ-таки тоже были в известном смысле люди, -- и ему оставалось
одному ходить по опустевшим коридорам института мимо осургученных и
опломбированных дверей, либо томиться в своей келье между умывальником,
шкафом и кроватью. Мамурин пытался добиться, чтобы СемЈрка работала и по
воскресным вечерам, -- но не мог сломить консервативности начальства
спецтюрьмы, не желавшего удваивать внутризонных караулов.
И так сложилось, что двадцать восемь десятков арестантов, попирая все
разумные доводы и кодексы об арестантском труде, -- по воскресным вечерам
нагло отдыхали.
Отдых этот был такого свойства, что непривычному человеку показался бы
пыткою, придуманной дьяволом. Наружная темнота и особая бдительность
воскресных дней не разрешала тюремному начальству в эти часы устраивать
прогулки во дворике или киносеансы в сарае. После годовой переписки со всеми
высокими инстанциями было также решено, что и музыкальные инструменты типа
"баян", "гитара", "балалайка" и "губная гармоника", а тем более прочих
укрупнЈнных типов, -- недопустимы {6} на шарашке, так как их совместные
звуки могли бы помочь производить подкоп в каменном фундаменте.
(Оперуполномоченные через стукачей непрерывно выясняли, нет ли у заключЈнных
каких-либо самодельных дудок и пищалок, а за игру на гребешке вызывали в
кабинет и составляли особый протокол.) Тем более не могло быть речи о
допущении в общежитии тюрьмы радиоприЈмников или самых драненьких патефонов.
Правда, заключЈнным разрешалось пользоваться тюремной библиотекой. Но у
спецтюрьмы не было средств для покупки книг и шкафа для книг. А просто
назначили Рубина тюремным библиотекарем (он сам напросился, думая захватить
хорошие книги) и выдали ему однажды сотню растрЈпанных разрозненных томов
вроде тургеневской "Муму", "Писем" Стасова, "Истории Рима" Моммзена -- и
велели их обращать среди арестантов. Арестанты давно теперь все эти книги
прочли, или вовсе не хотели читать, а выпрашивали чтива у вольняшек, что и
открывало оперуполномоченным богатое поле для сыска.
Для отдыха арестантам предоставлялись десять комнат на двух этажах, два
коридора -- верхний и нижний, узкая деревянная лестница, соединяющая этажи,
и уборная под этой лестницей. Отдых состоял в том, что зэкам разрешалось
безо всякого ограничения лежать в своих кроватях (и даже спать, если они
могли заснуть под галдЈж), сидеть на кроватях (стульев не было), ходить по
комнате и из комнаты в комнату хотя бы даже в одном нижнем белье, сколько
угодно курить в коридорах, спорить о политике при стукачах и совершенно без
стеснений и ограничений пользоваться уборной. (Впрочем те, кто подолгу
сидели в тюрьме и ходили "на оправку" дважды в сутки по команде, -- могут
оценить значение этого вида бессмертной свободы.) Полнота отдыха была в том,
что время было своЈ, а не казЈнное. И поэтому отдых воспринимался как
настоящий.
Отдых арестантов состоял в том, что снаружи запирались тяжЈлые железные
двери, и никто больше не открывал их, не входил, никого не вызывал и не
дЈргал. В эти короткие часы внешний мир ни звуком, ни словом, ни образом не
мог просочиться внутрь, не мог потревожить {7} ничью душу. В том и был
отдых, что весь внешний мир -- Вселенная с еЈ звЈздами, планета с еЈ
материками, столицы с их блистанием и вся держава с еЈ банкетами одних и
производственными вахтами других -- всЈ это проваливалось в небытие,
превращалось в чЈрный океан, почти неразличимый сквозь обрешеченные окна при
жЈлто-слепом свечении фонарей зоны.
Залитый изнутри никогда не гаснущим электричеством МГБ, двухэтажный
ковчег бывшей семинарской церкви, с бортами, сложенными в четыре с половиной
кирпича, беззаботно и бесцельно плыл сквозь этот чЈрный океан человеческих
судеб и заблуждений, оставляя от иллюминаторов мреющие струйки света.
За эту ночь с воскресенья на понедельник могла расколоться Луна, могли
воздвигнуться новые Альпы на Украине, океан мог проглотить Японию или
начаться всемирный потоп -- запертые в ковчеге арестанты ничего не узнали бы
до утренней поверки. Так же не могли их потревожить в эти часы телеграммы от
родственников, докучные телефонные звонки, приступ дифтерита у ребЈнка или
ночной арест.
Те, кто плыли в ковчеге, были невесомы сами и обладали невесомыми
мыслями. Они не были голодны и не были сыты. Они не обладали счастьем и
потому не испытывали тревоги его потерять. Головы их не были заняты мелкими
служебными расчЈтами, интригами, продвижением, плечи их не были обременены
заботами о жилище, топливе, хлебе и одежде для детишек. Любовь, составляющая
искони наслаждение и страдание человечества, была бессильна передать им свой
трепет или свою агонию. Тюремные сроки их были так длинны, что никто ещЈ не
задумывался о тех годах, когда выйдет на волю. Мужчины, выдающиеся по уму,
образованию и опыту жизни, но всегда слишком преданные своим семьям, чтобы
оставлять достаточно себя для друзей, -- здесь принадлежали только друзьям.
Свет ярких ламп отражался от белых потолков, от выбеленных стен и
тысячами лучиков пронизывал просветлЈнные головы.
Отсюда, из ковчега, уверенно прокладывающего путь сквозь тьму, легко
озирался извилистый заблудившийся {8} поток проклятой Истории -- сразу весь,
как с огромной высоты, и подробно, до камешка на дне, будто в него
окунались.
В эти часы воскресных вечеров материя и тело не напоминали людям о
себе. Дух мужской дружбы и философии парил под парусным сводом потолка.
Может быть, это и было то блаженство, которое тщетно пытались
определить и указать все философы древности?