54. Досужные затеи

В полукруглой комнате второго этажа под высоким сводчатым потолком
алтаря было особенно просторно мыслям и весело.
Все двадцать пять человек этой комнаты собрались дружно к шести часам.
Одни поскорей разделись до белья, стремясь избавиться от надоевшей тюремной
шкуры, и плюхнулись с размаху на свою койку (или, подобно обезьянам,
вскарабкались наверх), другие так же плюхнулись, но не снимая комбинезона,
кто-то уже стоял наверху и, размахивая руками, кричал оттуда приятелю через
всю комнату, иные ничего не предприняли ещЈ, а отаптывались и оглядывались,
ощущая приятность предстоявших свободных часов -- и теряясь, как начать их
поприятнее.
Среди таких был Исаак Каган, черно-кудлатый низенький "директор
аккумуляторной", как его называли. У него было особенно хорошее расположение
духа от прихода в просторную светлую комнату из тЈмной подвальной
аккумуляторной с плохой вентиляцией, где он по четырнадцать часов в день
копался кротом. Впрочем, он был доволен и этой своей работой в подвале,
говоря, что в лагере давно бы уже загнулся (он никогда не уподоблялся
хвастунам, гордящимся, что в лагере "жили лучше, чем на воле").
На воле Исаак Каган, недоучившийся инженер, кладовщик
материально-технического снабжения, старался жить незаметной маленькой
жизнью и пройти эпоху великих свершений -- боком. Он знал, что тихим
кладовщи- {9} ком быть и спокойнее и прибыльнее. В своей замкнутости он таил
почти огненную страсть к наживе и ею был занят. Ни к какой политической
деятельности его не влекло. Зато, как только умел, он и в кладовой соблюдал
законы субботы. Но Госбезопасность избрала почему-то Кагана запрячь в свою
колесницу, и стали его тягать в закрытые комнаты и в явочные безобидные
места, настаивая, чтоб он стал сексотом. Очень это было отвратно Кагану.
Прямоты и смелости такой не было у него (а у кого она была?), чтобы резануть
им в глаза, что это -- гадство, но с неистощимым терпением он молчал,
мямлил, тянул, уклонялся, Јрзал на стуле -- и так-таки не подписал
обязательства. Не то, чтобы он совсем не был способен донести. Не дрогнув,
донЈс бы он на человека, причинившего ему зло или унижение. Но отвращалось
сердце его доносить на людей добрых к нему или безразличных.
Однако, в Госбезопасности за это упрямство на него затаили. Ото всего
на свете не убережЈшься. В кладовой же у него затеяли разговор: кто-то
выругал инструмент, кто-то снабжение, кто-то планирование. Исаак и рта не
открыл при этом, выписывал себе накладные химическим карандашом. Но стало
известно (да наверно, подстроили), друг на друга все указали, кто что
говорил, и по десятому пункту получили все по десять лет. ПрошЈл и Каган
пять очных ставок, но никто не доказал, что он хоть слово вымолвил. Была бы
58-я статья поуже -- и пришлось бы Кагана выпускать. Но следователь знал
свой последний запас -- пункт 12-й той же статьи -- недоносительство. За
недоносительство и припаяли Кагану те же десять астрономических лет.
Из лагеря Каган попал на шарашку благодаря своему выдающемуся
остроумию. В трудную минуту, когда его изгнали с поста "заместителя старшего
по бараку" и стали гонять на лесоповал, он написал письмо на имя
председателя совета министров товарища Сталина о том, что если ему, Исааку
Кагану, правительство предоставит возможность, он берЈтся осуществить
управление по радио торпедными катерами.
РасчЈт был верен. Ни у кого в правительстве не дрогнуло бы сердце, если
бы Каган по-человечески написал, что ему очень-очень плохо и он просит его
спасти. Но вы- {10} дающееся военное изобретение стоило того, чтобы автора
немедленно привезти в Москву. Кагана привезли в Марфино, и разные чины с
голубыми и синими петлицами приезжали к нему и торопили его воплотить
дерзкую техническую идею в готовую конструкцию. Уже получая здесь белый хлеб
и масло, Каган, однако, не торопился. С большим хладнокровием он отвечал,
что он сам не торпедист и, естественно, нуждается в таковом. За два месяца
достали торпедиста (зэка). Но тут Каган резонно возразил, что сам он -- не
судовой механик и, естественно, нуждается в таковом. ЕщЈ за два месяца
привезли и судового механика (зэка). Каган вздохнул и сказал, что не радио
является его специальностью. Радио-инженеров в Марфине было много, и одного
тотчас прикомандировали к Кагану. Каган собрал их всех вместе и невозмутимо,
так что никто не мог бы заподозрить его в насмешке, заявил им: "Ну вот,
друзья, когда теперь вас собрали вместе, вы вполне могли бы общими усилиями
изобрести управляемые по радио торпедные катера. И не мне лезть советовать
вам, специалистам, как это лучше сделать." И, действительно, их троих услали
на военно-морскую шарашку, Каган же за выигранное время пристроился в
аккумуляторной, и все к нему привыкли.
Сейчас Каган задирал лежащего на кровати Рубина -- но издали, так чтобы
Рубин не мог достать его пинком ноги.
-- Лев Григорьич, -- говорил он своею не вполне разборчивой вязкой
речью, зато и не торопясь. -- В вас заметно ослабело сознание общественного
долга. Масса жаждет развлечения. Один вы можете его доставить -- а уткнулись
в книгу.
-- Исаак, идите на ..., -- отмахнулся Рубин. Он уже успел лечь на
живот, с лагерной телогрейкой, накинутой на плечи сверх комбинезона (окно
между ним и Сологдиным было раскрыто "на Маяковского", оттуда потягивало
приятной снежной свежестью) и читал.
-- Нет, серьЈзно. Лев Григорьич! -- не отставал вцепчивый Каган. --
Всем очень хочется ещЈ раз послушать вашу талантливую "Ворону и лисицу".
-- А кто на меня куму стукнул? Не вы ли? -- огрызнулся Рубин. {11}
В прошлый воскресный вечер, веселя публику. Рубин экспромтом сочинил
пародию на крыловскую "Ворону и лисицу", полную лагерных терминов и
невозможных для женского уха оборотов, за что его пять раз вызывали на "бис"
и качали, а в понедельник вызвал майор Мышин и допрашивал о развращении
нравственности; по этому поводу отобрано было несколько свидетельских
показаний, а от Рубина -- подлинник басни и объяснительная записка.
Сегодня после обеда Рубин уже два часа проработал в новой отведенной
для него комнате, выбрал типичные для искомого преступника переходы
"речевого лада" и "форманты", пропустил их через аппарат видимой речи,
развесил сушить мокрые ленты и с первыми догадками и с первыми подозрениями,
но без воодушевления к новой работе, наблюдал, как Смолосидов опечатал
комнату сургучом. После этого в потоке зэков, как в стаде, возвращающемся в
деревню, Рубин пришЈл в тюрьму.
Как всегда под подушкой у него, под матрасом, под кроватью и в тумбочке
вперемежку с едой, лежало десятка полтора переданных ему в передачах самых
интересных (для него одного, потому их и не растаскивали) книг:
китайско-французский, латышско-венгерский и русско-санскритский словари (уже
два года Рубин трудился над грандиозной, в духе Энгельса и Марра, работой по
выводу всех слов всех языков из понятий "рука" и "ручной труд" -- он не
подозревал, что в минувшую ночь Корифей Языкознания занЈс над Марром резак);
потом лежали там "Саламандры" Чапека; сборник рассказов весьма прогрессивных
(то есть сочувствующих коммунизму) японских писателей; "For Whom the Bell
Tolls" (Хемингуэя, как переставшего быть прогрессивным, у нас переводить
замялись); роман Эптона Синклера, никогда не переводившийся на русский; и
мемуары полковника Лоуренса на немецком, ибо достались в числе трофеев фирмы
Лоренц.
В мире было необъятно много книг, самых необходимейших, самых
первоочередных, и жадность все их прочесть никогда не давала Рубину
возможности написать ни одной своей. Сейчас Рубин готов был глубоко за
полночь, вовсе не думая о завтрашнем рабочем дне, только читать {12} и
читать. Но к вечеру и остроумие Рубина, и жажда спора и витийства также
бывали особенно разогнаны -- и надо было совсем немного, чтобы призвать их
на служение обществу. Были люди на шарашке, кто не верил Рубину, считая его
стукачом (из-за слишком марксистских взглядов, не скрываемых им), -- но не
было на шарашке человека, который бы не восторгался его затейством.
Воспоминание о "Вороне и лисице", уснащЈнной хорошо перенятым жаргоном
блатных, было так живо, что и теперь вслед за Каганом многие в комнате стали
громко требовать от Рубина какой-нибудь новой хохмы. И когда Рубин
приподнялся и, мрачный, бородатый, вылез из-под укрытия верхней над ним
койки, словно из пещеры, -- все бросили свои дела и приготовились слушать.
Только ДвоетЈсов на верхней койке продолжал резать на ногах ногти так, что
они далеко отлетали, да Абрамсон под одеялом, не оборачиваясь, читать. В
дверях столпились любопытные из других комнат, средь них татарин Булатов в
роговых очках резко кричал:
-- Просим, ЛЈва! Просим!
Рубин вовсе не хотел потешать людей, в большинстве ненавидевших или
попиравших всЈ ему дорогое; и он знал, что новая хохма неизбежно значила с
понедельника новые неприятности, трЈпку нервов, допросы у "Шишкина-Мышкина".
Но будучи тем самым героем поговорки, кто для красного словца не пожалеет
родного отца, Рубин притворно нахмурился, деловито оглянулся и сказал в
наступившей тишине:
-- Товарищи! Меня поражает ваша несерьЈзность. О какой хохме может идти
речь, когда среди нас разгуливают наглые, но всЈ ещЈ не выявленные
преступники? Никакое общество не может процветать без справедливой судебной
системы. Я считаю необходимым начать наш сегодняшний вечер с небольшого
судебного процесса. В виде зарядки.
-- Правильно!
-- А над кем суд?
-- Над кем бы то ни было! ВсЈ равно правильно! -- раздавались голоса.
-- Забавно! Очень забавно! -- поощрял Сологдин, усаживаясь поудобнее.
Сегодня, как никогда, он заслу- {13} жил себе отдых, а отдыхать надо с
выдумкой.
Осторожный Каган, почувствовав, что им же вызванная затея грозит
переступить границы благоразумия, незаметно оттирался назад, сесть на свою
койку.
-- Над кем суд -- это вы узнаете в ходе судебного разбирательства, --
объявил Рубин (он сам ещЈ не придумал). -- Я, пожалуй, буду прокурором,
поскольку должность прокурора всегда вызывала во мне особенные эмоции. --
(Все на шарашке знали, что у Рубина были личные ненавистники-прокуроры, и он
уже пять лет единоборствовал со Всесоюзной и Главной Военной прокуратурами.)
-- Глеб! Ты будешь председатель суда. Сформируй себе быстро тройку --
нелицеприятную, объективную, ну, словом, вполне послушную твоей воле.
Нержин, сбросив внизу ботинки, сидел у себя на верхней койке. С каждым
часом проходившего воскресного дня он всЈ больше отчуждался от утреннего
свидания и всЈ больше соединялся с привычным арестантским миром. Призыв
Рубина нашЈл в нЈм поддержку. Он подтянулся к торцевым перильцам кровати,
спустил ноги между прутьями и таким образом оказался на трибуне, возвышенной
над комнатою.
-- Ну, кто ко мне в заседатели? Залезай!
Арестантов в комнате собралось много, всем хотелось послушать суд, но в
заседатели никто не шЈл -- из осмотрительности или из боязни показаться
смешным. По одну сторону от Нержина, тоже наверху, лежал и снова читал
утреннюю газету вакуумщик Земеля. Нержин решительно потянул его за газету:
-- Улыба! Довольно просвещаться! А то потянет на мировое господство.
Подбери ноги. Будь заседателем!
Снизу послышались аплодисменты:
-- Просим, Земеля, просим!
Земеля был талая душа и не мог долго сопротивляться. Раздаваясь в
улыбке, он свесил через поручни лысеющую голову:
-- Избранник народа -- высокая честь! Что вы, друзья? Я не учился, я не
умею...
Дружный хохот ("Все не умеем! Все учимся!") был ему ответом и избранием
в заседатели.
По другую сторону от Нержина лежал Руська Доро- {14} нин. Он разделся,
с головой и ногами ушЈл под одеяло и ещЈ подушкой сверху прикрыл своЈ
счастливое упоЈнное лицо. Ему не хотелось ни слышать, ни видеть, ни чтоб его
видели. Только тело его было здесь -- мысли же и душа следовали за Кларой,
которая ехала сейчас домой. Перед самым уходом она докончила плести
корзиночку на Јлку и незаметно подарила еЈ Руське. Эту корзиночку он держал
теперь под одеялом и целовал.
Видя, что напрасно было бы шевелить Руську, Нержин оглядывался в
поисках второго.
-- Амантай! Амантай! -- звал он Булатова. -- Иди в заседатели.
Очки Булатова задорно блестели.
-- Я бы пошЈл, да там сесть негде! Я тут у двери, комендантом буду!
Хоробров (он уже успел постричь Абрамсона, и ещЈ двоих, и стриг теперь
посередине комнаты нового клиента, а тот сидел перед ним голый до пояса,
чтоб не трудиться потом счищать волосы с белья) крикнул:
-- А зачем второго заседателя? Приговор-то уж, небось, в кармане? Катай
с одним!
-- И то правда, -- согласился Нержин. -- Зачем дармоеда держать? Но где
же обвиняемый? Комендант! Введите обвиняемого! Прошу тишины!
И он постучал большим мундштуком по койке. Разговоры стихали.
-- Суд! Суд! -- требовали голоса. Публика сидела и стояла.
-- Аще взыду на небо -- ты там еси, аще сниду во ад -- ты там еси, --
снизу из-под председателя суда меланхолически подал Потапов. -- Аще вселюся
в преисподняя моря, -- и там десница твоя настигнет мя! -- (Потапов
прихватил закона божьего в гимназии, и в чЈткой инженерной голове его
сохранились тексты катехизиса.)
Снизу же, из-под заседателя, послышался отчЈтливый стук ложечки,
размешивающей сахар в стакане.
-- Валентуля! -- грозно крикнул Нержин. -- Сколько раз вам говорено --
не стучать ложечкой!
-- В подсудимые его! -- взвопил Булатов, и несколько услужливых рук
тотчас вытянули Прянчикова из полумрака нижней койки на середину комнаты.
{15}
-- Довольно! -- с ожесточением вырывался Прянчиков. -- Мне надоели
прокуроры! Мне надоели ваши суды! Какое право имеет один человек судить
другого? Ха-ха! Смешно! Я презираю вас, парниша! -- крикнул он председателю
суда. -- Я ... вас!
За то время, что Нержин сколачивал суд, Рубин уже всЈ придумал. Его
тЈмно-карие глаза светились блеском находки. Широким жестом он пощадил
Прянчикова:
-- Отпустите этого птенца! Валентуля с его любовью к мировой
справедливости вполне может быть казЈнным адвокатом. Дайте ему стул!
В каждой шутке бывает неуловимое мгновение, когда она либо становится
пошлой и обидной, либо вдруг сплавляется со вдохновением. Рубин, обернувший
себе через плечо одеяло под вид мантии, взлез в носках на тумбочку и
обратился к председателю:
-- Действительный государственный советник юстиции! Подсудимый от явки
в суд уклонился, будем судить заочно. Прошу начинать!
В толпе у дверей стоял и рыжеусый дворник Спиридон. Его лицо, обвислое
в щеках, было изранено многими морщинами суровости, но из той же сетки
странным образом была вот-вот готова выбиться и весЈлость. Исподлобья
смотрел он на суд.
За спиной Спиридона с долгим утонченным восковым лицом стоял профессор
Челнов в шерстяной шапочке.
Нержин объявил скрипуче:
-- Внимание, товарищи! Заседание военного трибунала шарашки Марфино
объявляю открытым. Слушается дело...?
-- Ольговича Игоря Святославича... -- подсказал прокурор.
Подхватывая замысел, Нержин монотонно-гнусаво как бы прочЈл:
-- Слушается дело Ольговича Игоря Святославича, князя
Новгород-Северского и Путивльского, год рождения... приблизительно... ЧЈрт
возьми, секретарь, почему приблизительно?.. Внимание! Обвинительное
заключение, ввиду отсутствия у суда письменного текста, зачтЈт прокурор.

{16}