58. Лицейский стол

Семь человек расселись за именинным столом, состоявшим из трех
составленных вместе тумбочек неодинаковой высоты и застеленных куском
ярко-зеленой трофейной бумаги, тоже фирмы "Лоренц". Сологдин и Рубин сели на
кровать к Потапову, Абрамсон и Кондрашев -- к Прянчикову, а именинник уселся
у торца стола, на широком подоконнике. Наверху над ними уже дремал Земеля,
остальные соседи были не рядом. Купе между двухэтажными кроватями было как
бы отъединено от комнаты.
В середине стола в пластмассовой миске разложен был надин хворост -- не
виданное на шарашке изделие. Для семерых мужских ртов его казалось до
смешного мало. Потом было печенье просто и печенье с намазанным на него
кремом и потому называвшееся пирожным. ЕщЈ была сливочная тянучка,
полученная кипячением нераспечатанной банки сгущЈнного молока. А за спиной
Нержина в тЈмной литровой банке таилось то привлекательное нечто, для чего
предназначались бокалы. Это была толика спиртного, вымененная у зэков
химической лаборатории на кусок "классного" гетинакса. Спирт был разбавлен
водой в пропорции один к четырЈм, а потом закрашен сгущЈнным какао. Это была
коричневая малоалкогольная жидкость, которая, однако, с нетерпением
ожидалась.
-- А что, господа? -- картинно откинувшись и даже в полутьме купе
блестя глазами, призвал Сологдин. -- Давайте вспомним, кто из нас и когда
сидел последний раз за пиршественным столом.
-- Я -- вчера, с немцами, -- буркнул Рубин, не лю- {38} бя пафоса.
Что Сологдин называл иногда общество господами, Рубин понимал как
результат его ушибленности двенадцатью годами тюрьмы. Нельзя ж было
подумать, что человек на тридцать третьем году революции может произносить
это слово серьЈзно. От той же ушибленности и понятия Сологдина были
извращЈнные во многом, Рубин старался это всегда помнить и не вспыхивать,
хотя слушать приходилось вещи диковатые.
(А для Абрамсона, кстати, так же дико было и то, что Рубин пировал с
немцами. У всякого интернационализма есть же разумный предел!)
-- Не-ет, -- настаивал Сологдин. -- Я имею в виду настоящий стол,
господа! -- Он радовался всякому поводу употребить это гордое обращение. Он
полагал, что гораздо большие земельные пространства предоставлены
"товарищам", а на узком клочке тюремной земли проглотят "господ" и те, кому
это не нравится. -- Его признаки -- тяжЈлая бледноцветная скатерть, вино в
графинах из хрусталя, ну, и нарядные женщины, конечно!
Ему хотелось посмаковать и отодвинуть начало пира, но Потапов ревнивым
проверяющим взглядом хозяйки дома окинул стол и гостей и в своей ворчливой
манере перебил:
-- Вы ж понимаете, хлопцы, пока

Гроза полуночных дозоров

не накрыл нас с этим зельем, надо переходить к официальной части.
И дал знак Нержину разливать.
ВсЈ же, пока вино разливалось, молчали, и каждый невольно что-то
вспомнил.
-- Давно, -- вздохнул Нержин.
-- Вообще, не при-по-ми-на-ю! -- отряхнулся Потапов. До войны в
круговоротном бешенстве работы он если и вспоминал смутно чью-то один раз
женитьбу, -- не мог точно сказать, была ли эта женитьба его собственная или
то было в гостях.
-- Нет, почему же? -- оживился Прянчиков. -- Авэк плезир! Я вам сейчас
расскажу. В сорок пятом году в Париже я... {39}
-- Подождите, Валентуля, -- придержал Потапов. -- Итак...?
-- За виновника нашего сборища! -- громче, чем нужно, произнЈс
КондрашЈв-Иванов и выпрямился, хотя сидел без того прямо. -- Да будет...
Но гости ещЈ не потянулись к бокалам, как Нержин привстал -- у него
было чуть простора у окна -- и предупредил их тихо:
-- Друзья мои! Простите, я нарушу традицию! Я...
Он перевЈл дыхание, потому что заволновался. Семь теплот, проступившие
в семи парах глаз, что-то спаяли внутри него.
-- ... Будем справедливы! Не всЈ так черно в нашей жизни! Вот именно
этого вида счастья -- мужского вольного лицейского стола, обмена свободными
мыслями без боязни, без укрыва -- этого счастья ведь не было у нас на воле?
-- Да, собственно, самой-то воли частенько не было, -- усмехнулся
Абрамсон. Если не считать детства, он-таки провЈл на воле меньшую часть
жизни.
-- Друзья! -- увлЈкся Нержин. -- Мне тридцать один год. Уже меня жизнь
и баловала и низвергала. И по закону синусоидальности будут у меня может
быть и ещЈ всплески пустого успеха, ложного величия. Но клянусь вам, я
никогда не забуду того истинного величия человека, которое узнал в тюрьме! Я
горжусь, что мой сегодняшний скромный юбилей собрал такое отобранное
общество. Не будем тяготиться возвышенным тоном. Поднимем тост за дружбу,
расцветающую в тюремных склепах!
Бумажные стаканчики беззвучно чокались со стеклянными и пластмассовыми.
Потапов виновато усмехнулся, поправил простенькие свои очки и, выделяя
слоги, сказал:

-- Ви-тий-ством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Ни-ки-ты,
У осторожного И-льи.

Коричневое вино пили медленно, стараясь доведаться до аромата.
-- А градус -- есть! -- одобрил Рубин. -- Браво, Андреич! {40}
-- Градус есть, -- подтвердил и Сологдин. Он был сегодня в настроении
всЈ хвалить.
Нержин засмеялся:
-- Редчайший случай, когда Лев и Митя сходятся во мнениях! Не упомню
другого.
-- Нет, почему, Глебчик? А помнишь, как-то на Новый год мы со Львом
сошлись, что жене простить измену нельзя, а мужу можно?
Абрамсон устало усмехнулся:
-- Увы, кто ж из мужчин на этом не сойдЈтся?
-- А вот этот экземпляр, -- Рубин показал на Нержина, -- утверждал
тогда, что можно простить и женщине, что разницы здесь нет.
-- Вы говорили так? -- быстро спросил КондрашЈв.
-- Ой, пижон! -- звонко рассмеялся Прянчиков. -- Как же можно
сравнивать?
-- Само устройство тела и способ соединения доказывают, что разница
здесь огромная! -- воскликнул Сологдин.
-- Нет, тут глубже, -- опротестовал Рубин. -- Тут великий замысел
природы. Мужчина довольно равнодушен к качеству женщин, но необъяснимо
стремится к количеству. Благодаря этому мало остаЈтся совсем обойденных
женщин.
-- Ив этом -- благодетельность дон-жуанизма! -- приветственно,
элегантно поднял руку Сологдин.
-- А женщины стремятся к качеству, если хотите! -- потряс длинным
пальцем КондрашЈв. -- Их измена есть поиск качества! -- и так улучшается
потомство!
-- Не вините меня, друзья, -- оправдывался Нержин, -- ведь когда я рос,
над нашими головами трепыхались кумачи с золотыми надписями Равенство! С тех
пор, конечно...
-- Вот ещЈ это равенство! -- буркнул Сологдин.
-- А чем вам не угодило равенство? -- напрягся Абрамсон.
-- Да потому что нет его во всей живой природе! Ничто и никто не
рождается равными, придумали эти дураки... всезнайки. - (Надо было
догадаться: энциклопедисты.) -- Они ж о наследственности понятия не имели!
Люди рождаются с духовным -- неравенством, волевым - {41} неравенством,
способностей -- неравенством...
-- Имущественным -- неравенством, сословным -- неравенством, -- в тон
ему толкал Абрамсон.
-- А где вы видели имущественное равенство? А где вы его создали? --
уже раскалялся Сологдин. -- Никогда его и не будет! Оно достижимо только для
нищих и для святых!
-- С тех пор, конечно, -- настаивал Нержин, преграждая огонь спора, --
жизнь достаточно била дурня по голове, но тогда казалось: если равны нации,
равны люди, то ведь и женщина с мужчиной -- во всЈм?
-- Вас никто не винит! -- метнул словами и глазами КондрашЈв. -- Не
спешите сдаваться!
-- Этот бред тебе можно простить только за твой юный возраст, --
присудил Сологдин. (Он был на шесть лет старше.)
-- Теоретически Глебка прав, -- стеснЈнно сказал Рубин. -- Я тоже готов
сломать сто тысяч копий за равенство мужчины и женщины. Но обнять свою жену
после того, как еЈ обнимал другой? -- бр-р! биологически не могу!
-- Да господа, просто смешно обсуждать! -- выкрикнул Прянчиков, но ему,
как всегда, не дали договорить.
-- Лев Григорьич, есть простой выход, -- твердо возразил Потапов. -- Не
обнимайте вы сами никого, кроме вашей жены!
-- Ну, знаете... -- беспомощно развЈл Рубин руками, топя широкую улыбку
в пиратской бороде.
Шумно открылась дверь, кто-то вошЈл. Потапов и Абрамсон оглянулись.
Нет, это был не надзиратель.
-- А Карфаген должен быть уничтожен? -- кивнул Абрамсон на литровую
банку.
-- И чем быстрей, тем лучше. Кому охота сидеть в карцере? Викентьич,
разливайте!
Нержин разлил остаток, скрупулЈзно соблюдая равенство объЈмов.
-- Ну, на этот раз вы разрешите выпить за именинника? -- спросил
Абрамсон.
-- Нет, братцы. Право именинника я использую только, чтобы нарушать
традицию. Я... видел сегодня жену. И увидел в ней... всех наших жЈн,
измученных, запуганных, {42} затравленных. Мы терпим потому, что нам деться
некуда,
-- а они? Выпьем -- за них, приковавших себя к...
-- Да! Какой святой подвиг! -- воскликнул КондрашЈв.
Выпили.
И немного помолчали.
-- А снег-то! -- заметил Потапов.
Все оглянулись. За спиною Нержина, за отуманенными стЈклами, не было
видно самого снега, но мелькало много чЈрных хлопьев -- теней от снежинок,
отбрасываемых на тюрьму фонарями и прожекторами зоны.
Где-то за завесой этого щедрого снегопада была сейчас и Надя Нержина.
-- Даже снег нам суждено видеть не белым, а чЈрным!
-- воскликнул КондрашЈв.
-- За дружбу выпили. За любовь выпили. Бессмертно и хорошо, -- похвалил
Рубин.
-- В любви-то я никогда не сомневался. Но, сказать по правде, до фронта
и до тюрьмы не верил я в дружбу, особенно такую, когда, знаете... "жизнь
свою за други своя". Как-то в обычной жизни -- семья есть, а дружбе нет
места, а?
-- Это распространЈнное мнение, -- отозвался Абрамсон. -- Вот часто
заказывают по радио песню "Среди долины ровныя". А вслушайтесь в еЈ текст!
-- гнусное скуление, жалоба мелкой души:

Все други, все приятели
До чЈрного лишь дня.

-- Возмутительно!! -- отпрянул художник. -- Как можно один день прожить
с такими мыслями? Повеситься надо!
-- Верно было бы сказать наоборот: только с чЈрного дня и начинаются
други.
-- Кто ж это написал?
-- Мерзляков.
-- И фамильица-то! ЛЈвка, кто такой Мерзляков?
-- Поэт. Лет на двадцать старше Пушкина.
-- Его биографию ты, конечно, знаешь?
-- Профессор московского университета. ПеревЈл "ОсвобождЈнный
Иерусалим". {43}
-- Скажи, чего ЛЈвка не знает? Только высшей математики.
-- И низшей тоже.
-- Но обязательно говорит: "вынесем за скобки", "эти недостатки в
квадрате", полагая, что минус в квадрате...
-- Господа! Я должен вам привести пример, что Мерзляков прав! --
захлЈбываясь и торопясь, как ребЈнок за столом у взрослых, вступил
Прянчиков. Он ни в чЈм не был ниже своих собеседников, соображал мгновенно,
был остроумен и привлекал открытостью. Но не было в нЈм мужской выдержки,
внешнего достоинства, от этого он выглядел на пятнадцать лет моложе, и с ним
обращались как с подростком. -- Ведь это же проверено: нас предаЈт именно
тот, кто с нами ест из одного котелка! У меня был близкий друг, с которым мы
вместе бежали из гитлеровского концлагеря, вместе скрывались от ищеек...
Потом я вошЈл в семью крупного бизнесмена, а его познакомили с одной
французской графиней...
-- Да-а-а? -- поразился Сологдин. Графские и княжеские титулы сохраняли
для него неотразимое очарование.
-- Ничего удивительного! Русские пленники женились и на маркизах!
-- Да-а-а?
-- А когда генерал-полковник Голиков начал свою мошенническую
репатриацию, и я, конечно, не только сам не поехал, но и отговаривал всех
наших идиотов, -- вдруг встречаю этого моего лучшего друга. И представьте:
именно он и предал меня! отдал в руки гебистов!
-- Какое злодейство! -- воскликнул художник.
-- А дело было так.
Почти все уже слышали эту историю Прянчикова. Но Сологдин стал
расспрашивать, как это пленники женились на графинях.
Рубину было ясно, что весЈлый симпатичный Валентуля, с которым на
шарашке вполне можно было дружить, был в Европе в сорок пятом году фигурой
объективно реакционной, и то, что он называл предательством со стороны друга
(то есть, что друг помог Прянчикову против силы вернуться на родину), было
не предатель- {44} ством, а патриотическим долгом.
История потянула за собой историю. Потапов вспомнил книжечку, которую
вручали каждому репатрианту:
"Родина простила -- Родина зовЈт". В ней прямо было напечатано, что
есть распоряжение президиума Верховного Совета не подвергать судебным
преследованиям даже тех репатриантов, кто служил в немецкой полиции.
Книжечки эти, изящно изданные, со многими иллюстрациями, с туманными
намЈками на какие-то перестройки в колхозной системе и в общественном строе
Союза, отбирались потом во время обыска на границе, а самих репатриантов
сажали в воронки и отправляли в контрразведку. Потапов своими глазами читал
такую книжечку, и хотя сам он вернулся независимо от всякой книжечки, его
особенно надсаждало это мелкое гадкое жульничество огромного государства.
Абрамсон дремал за неподвижными очками. Так он и знал, что будут эти
пустые разговоры. Но ведь как-то надо было всю эту ораву загрести назад.
Рубин и Нержин в контрразведках и тюрьмах первого послевоенного года
так выварились в потоке пленников, текших из Европы, будто и сами четыре
года протаскались в плену, и теперь они мало интересовались репатриантскими
рассказами. Тем дружнее на своЈм конце стола они натолкнули КондрашЈва на
разговор об искусстве. Вообще-то Рубин считал КондрашЈва художником
малозначительным, человеком не очень серьЈзным, утверждения его -- слишком
внеэкономическими и внеисторическими, но в разговорах с ним, сам того не
замечая, черпал живой водицы.
Искусство для КондрашЈва не было род занятий, или раздел знаний.
Искусство было для него -- единственный способ жить. ВсЈ, что было вокруг
него -- пейзаж, предмет, человеческий характер или окраска, -- всЈ звучало в
одной из двадцати четырЈх тональностей, и без колебаний КондрашЈв называл
эту тональность (Рубину был присвоен "до минор"). ВсЈ, что струилось вокруг
него -- человеческий голос, минутное настроение, роман или та же тональность
-- имели цвет, и без колебаний КондрашЈв называл этот цвет (фа-диез-мажор
была синяя с золотом). {45}
Одного состояния никогда не знал КондрашЈв -- равнодушия. Зато известны
были крайние пристрастия и противострастия его, самые непримиримые суждения.
Он был поклонник Рембрандта и ниспровергатель Рафаэля. Почитатель Валентина
Серова и лютый враг передвижников. Ничего не умел он воспринимать
наполовину, а только безгранично восхищаться или безгранично негодовать. Он
слышать не хотел о Чехове, от Чайковского отталкивался, сотрясаясь ("он
душит меня! он отнимает надежду и жизнь!"), -- но с хоралами Баха, но с
бетховенскими концертами он так сроден был, будто сам их и занЈс первый на
ноты.
Сейчас КондрашЈва втянули в разговор о том, надо ли в картинах
следовать природе или нет.
-- Например, вы хотите изобразить окно, открытое летним утром в сад, --
отвечал КондрашЈв. Голос его был молод, в волнении переливался и, если
закрыть глаза, можно было подумать, что спорит юноша. -- Если, честно следуя
природе, вы изобразите всЈ так, как видите, -- разве это будет всЈ? А пение
птиц? А свежесть утра? А эта невидимая, но обливающая вас чистота? Ведь
вы-то, рисуя, воспринимаете их, они входят в ваше ощущение летнего утра --
как же их сохранить и в картине? как их не выбросить для зрителя? Очевидно,
надо их восполнить! -- композицией, цветом, ничего другого в вашем
распоряжении нет.
-- Значит, не просто копировать?
-- Конечно, нет! Да вообще, -- начинал увлекаться КондрашЈв, -- всякий
пейзаж (и всякий портрет) начинаешь с того, что любуешься натурой и думаешь:
ах, как хорошо! ах, как здорово! ах, если бы удалось сделать так, как оно
есть! Но углубляешься в работу и вдруг замечаешь: позвольте! позвольте! Да
ведь там, в натуре, просто нелепость какая-то, чушь, полное несообразие! --
вот в этом месте, и ещЈ вот в этом! А должно быть вот как! вот как!! И так
пишешь! -- задорно и победно КондрашЈв смотрел на собеседников.
-- Но, батенька, "должно быть" -- это опаснейший путь! -- запротестовал
Рубин. -- Вы станете делать из живых людей ангелов и дьяволов, что вы,
кстати, и делаете. ВсЈ-таки, если пишешь портрет Андрей Андреича {46}
Потапова, то это должен быть Потапов.
-- А что значит -- показать таким, какой он есть? -- бунтовал художник.
-- Внешне -- да, он должен быть похож, то есть пропорции лица, разрез глаз,
цвет волос. Но не опрометчиво ли считать, что вообще можно знать и видеть
действительность именно такою, какова она есть? А особенно --
действительность духовную? Кто это -- знает и видит??.. И если, глядя на
портретируемого, я разгляжу в нЈм душевные возможности выше тех, которые он
до сих пор проявил в жизни -- почему мне не осмелиться изобразить их? Помочь
человеку найти себя -- и возвыситься?!
-- Да вы -- стопроцентный соцреалист, слушайте! -- хлопнул в ладоши
Нержин. -- Фома просто не знает, с кем он имеет дело!
-- Почему я должен преуменьшать его душу?! -- грозно блеснул в полутьме
КондрашЈв никогда не сдвигающимися с носа очками. -- Да я вам больше скажу:
не только портретирование, но всякое общение людей, может быть всего-то и
важней этой целью: то, что увидит и назовЈт один в другом -- в этом другом
вызывается к жизни!! А?
-- Одним словом, -- отмахнулся Рубин, -- понятия объективности для вас
и здесь, как нигде, не существует.
-- Да!! Я -- необъективен и горжусь этим! -- гремел КондрашЈв-Иванов.
-- Что-о?? Позвольте, как это? -- ошеломился Рубин.
-- Так! Так! Горжусь необъективностью! -- словно наносил удары
КондрашЈв, и только верхняя койка над ним не давала ему размаха. -- А вы,
Лев Григорьич, а вы? Вы тоже необъективны, но считаете себя объективным, а
это гораздо хуже! МоЈ преимущество перед вами в том, что я необъективен -- и
знаю это! И ставлю себе в заслугу! И в этом моЈ "я"!
-- Я -- не объективен? -- поражался Рубин. -- Даже я? Кто же тогда
объективен?
-- Да никто!! -- ликовал художник. -- Никто!! Никогда никто не был и
никогда никто не будет! Даже всякий акт познания имеет эмоциональную
предокраску -- разве не так? Истина, которая должна быть последним {47}
итогом долгих исследований, -- разве эта сумеречная истина не носится перед
нами ещЈ д о всяких исследований? Мы берЈм в руки книгу, автор кажется нам
почему-то несимпатичен, -- и мы ещЈ до первой страницы предвидим, что
наверное она нам не понравится -- и, конечно, она нам не нравится! Вот вы
занялись сравнением ста мировых языков, вы только-только обложились
словарями, вам ещЈ на сорок лет работы -- но вы уже теперь уверены, что
докажете происхождение всех слов от слова "рука". Это -- объективность?
Нержин громко расхохотался над Рубиным, очень довольный. Рубин
рассмеялся тоже -- как было сердиться на этого чистейшего человека!
КондрашЈв не касался политики, но Нержин поспешил еЈ коснуться:
-- ЕщЈ один шаг, Ипполит Михалыч! Умоляю вас -- ещЈ один шаг! А --
Маркс? Я уверен, что он ещЈ не начинал никаких экономических анализов, ещЈ
не собрал никаких статистических таблиц, а уже знал, что при капитализме
рабочий класс есть абсолютно нищающий, и самая лучшая часть человечества и,
значит, ему принадлежит будущее. Руку на сердце, ЛЈвка, скажешь -- не так?
-- Дитя моЈ, -- вздохнул Рубин. -- Если б нельзя было заранее
предвидеть результат...
-- Ипполит Михалыч! И на этом они строят свой прогресс! Как я ненавижу
это бессмысленное слово "прогресс"!
-- А вот в искусстве -- никакого "прогресса" нет! И быть не может!
-- В самом деле! В самом деле, вот здорово! -- обрадовался Нержин. --
Был в семнадцатом веке Рембрандт -- и сегодня Рембрандт, пойди перепрыгни! А
техника семнадцатого века? Она нам сейчас дикарская. Или какие были
технические новинки в семидесятых годах прошлого века? Для нас это детская
забава. Но в те же годы написана "Анна Каренина". И что ты мне можешь
предложить выше?
-- Позвольте, позвольте, магистр, -- уцепился Рубин.
-- Так по пущей-то мере в инженерии вы нам прогресс оставляете? Не
бессмысленный? {48}
-- Паразит! -- рассмеялся Глеб. -- Это подножка называется.
-- Ваш аргумент, Глеб Викентьич, -- вмешался Абрамсон, -- можно
вывернуть и иначе. Это означает, что учЈные и инженеры все эти века делали
большие дела -- и вот продвинулись. А снобы искусства, видимо, паясничали. А
прихлебатели...
-- Продавались! -- воскликнул Сологдин почему-то с радостью.
И такие полюсы, как они с Абрамсоном, поддавались объединению одной
мыслью!
-- Браво, браво! -- кричал и Прянчиков. -- Парниши! Пижоны! Я ж это
самое вам вчера говорил в Акустической! -- (Он говорил вчера о преимуществах
джаза, но сейчас ему показалось, что Абрамсон выражает именно его мысли.)
-- Я, кажется, вас помирю! -- лукаво усмехнулся Потапов. -- За это
столетие был один исторически достоверный случай, когда некий
инженер-электрик и некий математик, больно ощущая прорыв в отечественной
беллетристике, сочинили вдвоЈм художественную новеллу. Увы, она осталась
незаписанной -- у них не было карандаша.
-- Андреич! -- вскричал Нержин. -- И вы могли бы еЈ воссоздать?
-- Да понатужась, с вашей помощью. Ведь это был в моей жизни
единственный опус. Можно бы и запомнить.
-- Занятно, занятно, господа! -- оживился и удобнее уселся Сологдин.
Очень он любил в тюрьме вот такие придумки.
-- Но вы ж понимаете, как учит нас Лев Григорьич, никакое
художественное произведение нельзя понять, не зная истории его создания и
социального заказа.
-- Вы делаете успехи, Андреич.
-- А вы, добрые гости, доедайте пирожное, для кого готовили! История же
создания такова: летом тысяча девятьсот сорок шестого года в переполненной
до безобразия камере санатория Бу-тюр (такую надпись администрация выбила на
мисках, и означала она: БУтырская ТЮРьма), мы лежали с Викентьичем рядышком
сперва под нарами, потом на нарах, задыхались от недостатка воздуха, {49}
постанывали от голодухи -- и не имели иных занятий, кроме бесед и наблюдений
за нравами. И кто-то из нас первый сказал: -- А что, если бы...?
-- Это вы, Андреич, первый сказали: а что, если бы...? Основной образ,
вошедший в название, во всяком случае принадлежал вам.
-- А что, если бы...? -- сказали мы с Глебом Викентьевичем, -- а что
вдруг да если бы в нашу камеру...
-- Да не томите! Как же вы назвали?
-- Ну что ж,
Не мысля гордый свет забавить,
попробуем припомнить вдвоЈм этот старинный рассказ, а? --
глуховато-надтреснутый голос Потапова звучал в манере завзятого чтеца
запылЈнных фолиантов. -- Название это было: "Улыбка Будды".