60. Но и совесть дается один только раз

В то время, как рассказывалась эта новелла, Щагов, наблестив не новые,
но еще приличные хромовые сапоги, натянув подглаженное, бывшее свое
парадное, обмундирование с привинченными начищенными орденами, с пришитыми
нашивками ранений (увы, мода на военную форму катастрофически устаревала в
Москве, и скоро предстояло Щагову вступить в нелегкое состязание по костюмам
и ботинкам) -- поехал в другой конец города на Калужскую заставу, куда был
зван через своего фронтового знакомца Эрика Саунькина-Голованова на
торжественный вечер в семью прокурора Макарыгина.
Вечер был сегодня для молодЈжи и вообще для семьи по тому поводу, что
прокурор получил орден Трудового Красного Знамени. Собственно, молодЈжь
попадала туда довольно отдалЈнная, но папаша отпускал деньжат. Должна была
там быть и та девушка, которую Щагов назвал Наде своей невестой, но с
которой ещЈ окончательно не было решено и надо было дожимать. Из-за того
Щагов и звонил Эрику, чтобы тот устроил ему приглашение на этот вечер.
Теперь с приготовленными несколькими первыми фразами он поднимался по
той самой лестнице, где Кла- {63} ре всЈ виделась моющая женщина, и в ту
квартиру, где четыре года назад, елозя на коленях в рваных ватных брюках,
настилал паркет тот самый человек, у которого он только что едва не отнял
жену.
Дома тоже имеют свою судьбу...
Помимо того, что надо было держать и приблизить свою намеченную
невесту, главной надеждой и желанием Щагова в этот вечер было -- вкусно,
разнообразно и досыта поесть. Он знал, что будет приготовлено всЈ лучшее и
расставлено в непоглотимых количествах, но по заклятью званых пиршеств гости
зададутся не тем, чтобы с полным вниманием и наслаждением есть, а --
забавлять друг друга, мешать, выказывая пище мнимое пренебрежение. Щагову
надо было суметь, занимая свою соседку и сохраняя равномерно-любезное
выражение, успевая шутить и отвечать на шутки -- тем временем утолять и
утолять свой желудок, иссыхающий в студенческой столовой.
Там, на вечере, он не предполагал увидеть ни одного подлинного
фронтовика, своего брата по минным проходам, своего брата по гадкой мелкой
усталой трусце перепаханным полем -- трусце, оглушительно именуемой атакою.
От своих товарищей -- рассеянных, канувших и убитых на конопельных задах
деревни, под стенкой сарая, на штурмовых плотиках, -- он шЈл один сюда, в
тЈплый благополучный мир -- не для того, чтобы спросить: "сволочи! а где вы
были?", но -- примкнуть самому, но -- наесться.
Да не устаревает ли он с этим делением людей: солдат -- не солдат? Ведь
вот уже стесняются люди носить и фронтовые ордена, которые так стоили и
горели когда-то. Не будешь каждого трясти: "А где ты был?" Кто воевал, кто
прятался -- это теперь смешивается, уравнивается. Есть закон времени, закон
забытья. МЈртвым -- слава, живым -- жизнь.
Щагов надавил кнопку звонка. Открыла ему Клара, как он догадался.
В тесном маленьком коридорчике уже висело в меру мужских и дамских
пальто. Уже сюда достигал весь тЈплый дух сборища: весЈлый гул голосов, и
радиола, и позвякиванье посуды и смешанные радостные запахи кухни.
Клара ещЈ не успела пригласить гостя раздеться, как {64} зазвонил
висевший тут же телефон. Клара сняла трубку, стала говорить, а левой рукой
усиленно показывала Шагову, чтоб он раздевался.
-- Инк?.. Здравствуй... Как? Ты ещЈ не выехал?.. Сейчас же!.. Инк, ну
папа обидится... Да у тебя и голос вялый... Ну что ж делать, а ты через "не
могу"!.. Тогда подожди, я Нару позову... Нара! -- крикнула она в комнату. --
Твой благоверный звонит, иди! Раздевайтесь! -- (Щагов уже снял шинель.) --
Снимайте галоши! -- (Он пришЈл без них.) -- ...Слушай, он ехать не хочет.
Вея духами не нашего небосклона, в коридор вошла сестра Клары --
Дотнара, жена дипломата, как предварял Щагова Голованов. Не красотой
поражала она, но той вальяжностью, тем плытием по воздуху, который создал
славу русского женского типа. Притом не была она толста или дородна, а
просто -- не пигалица, которая жмЈтся, вертится и подбирается, неуверенная в
себе. Эта женщина ступала так, что равно ей принадлежали прежний и новый
кусок пола под ногами, прежний и новый объЈм пространства, занятый еЈ
фигурой.
Она взяла трубку и стала ласково говорить с мужем. Щагову она отчасти
мешала теперь пройти, но он не спешил миновать это ароматное препятствие, он
рассматривал. От отсутствия грубых ложных накладных плеч, какие были у всех
женщин теперь, Дотнара казалась особенно женственной: еЈ плечи спадали в
руки той линией, которую дала природа и лучше которой придумать нельзя. ЕщЈ
что-то странное было в еЈ наряде: платье без рукавов, но зато полунакидка,
отороченная мехом, -- с рукавами, туготой обливающими у кистей, а выше
разрезанными.
И никому из них, толпившихся на ковре в уютном коридорчике, не могло и
в голову прийти, что в этой безобидной чЈрной полированной трубке, в этом
ничтожном разговоре о приезде на вечеринку, таилась та таинственная
погибель, которая подстерегает нас даже в костях мЈртвого коня.
С тех пор, как сегодня днЈм Рубин заказал записать ещЈ телефонных
разговоров каждого из подозреваемых, -- трубка телефона в квартире Володина
сейчас была впер- {65} вые снята им самим -- ив центральном узле связи
министерства госбезопасности зашуршала лента магнитофона с записью голоса
Иннокентия Володина.
Осторожность, правда, подсказывала Иннокентию не звонить эти дни по
телефону, но жена уехала из дому без него и оставила записку, что
обязательно надо быть вечером у тестя.
Он позвонил, чтобы не поехать.
Вчера -- да разве вчера? как давно-давно-давно... -- после звонка в
посольство в нЈм стало накручиваться, накручиваться. Он и не ждал, что так
разволнуется, он не предполагал, что так боится за себя. Ночью его охватил
страх верного ареста -- и он не знал, как дождаться утра, чтобы было куда
уехать из дому. Целый день он прожил в смятении, не понимал и не слышал тех
людей, с которыми разговаривал. Досада на свой порыв, и гадкий расслабляющий
страх слоились в нЈм -- а к вечеру выродились в безразличие: будь, что
будет.
Иннокентию было бы, наверно, легче, если бы этот бесконечный день был
не воскресным, а будним. Он бы тогда на службе мог догадываться по разным
признакам, продвигается или отменена его отправка в Нью-Йорк, в главную
квартиру ООН. Но о чЈм можно судить в воскресенье -- покой или угроза таится
в праздничной неподвижности дня?
Все эти минувшие сутки ему так представлялось, что его звонок был
безрассудство, самоубийство -- к тому же и не принесшее никому пользы. Да
судя по этому растяпе атташе -- и вообще недостойны были т е, чтобы их
защищать.
Ничто не показывало, что Иннокентий разгадан, но внутреннее
предчувствие, недоведомо вложенное в нас, щемило Володина, в нЈм росло
предощущение беды -- от него-то никуда и не хотелось ехать веселиться.
Он уговаривал теперь в этом жену, растягивал слова, как всегда делает
человек, говоря о неприятном, жена настаивала, -- и отчЈтливые "форманты"
его "индивидуального речевого лада" ложились на узкую коричневую магнитную
плЈнку, чтобы к утру быть превращЈнными в звуковиды и мокрою лентою
распростереться перед Рубиным. {66}
Дотти не говорила в категорическом тоне, усвоенном последние месяцы, а,
тронутая ли усталым голосом мужа, очень мягко просила, чтоб он приехал хоть
на часик.
Иннокентий уступил, что приедет.
Однако, положа трубку, он не сразу отнял руку от неЈ, а замер, ещЈ как
бы пальцами себя на ней отпечатывая, замер, чего-то не досказав.
Ему стало жаль не ту жену, с которой он жил и не жил сейчас и которую
через несколько дней собирался покинуть навсегда, -- а ту десятиклассницу
белокурую, с кудрями по плечи, которую он водил в "Метрополь" танцевать
между столиками, ту девочку, с кем они когда-то вместе начали узнавать, что
такое жизнь. Между ними накалялась тогда раззарчивая страсть, не признающая
никаких доводов, не желающая слышать об отсрочке свадьбы на год. Инстинктом,
руководящим нами среди обманчивых наружностей и лгущих нарядов, они верно
угадали друг друга и не хотели упустить. Этому браку сопротивлялась мать
Иннокентия, тогда уже больная тяжело (но какая мать не сопротивляется
женитьбе сына?), сопротивлялся и прокурор (но какой отец с лЈгким сердцем
отдаст восемнадцатилетнюю прелестную дочурку?). Однако, всем пришлось
уступить! Молодые люди поженились и были счастливы до такой полноты, что это
вошло в поговорку среди их общих знакомых.
Их брачная жизнь началась при наилучших предзнаменованиях. Они
принадлежали к тому кругу общества, где не знают, что значит ходить пешком
или ездить в метро, где ещЈ до войны беспересадочному спальному вагону
предпочитали самолЈт, где даже об обстановке квартиры нет заботы: в каждом
новом месте -- под Москвой ли, в Тегеране, на сирийском побережьи или в
Швейцарии, молодых ждала обставленная дача, вилла, квартира. Взгляды на
жизнь у молодожЈнов совпали. Взгляд их был, что от желания до исполнения не
должно быть запретов, преград. "Мы -- естественные человеки, -- говорила
Дотнара. -- Мы не притворяемся и не скрываемся: чего хотим -- к тому и руку
тянем!" Взгляд их был:
"нам жизнь даЈтся только раз!" Поэтому, от жизни надо было взять всЈ,
что она могла дать, кроме пожалуй рождения ребЈнка, потому что ребЈнок --
это идол, высасы- {67} вающий соки твоего существа и не воздающий за них
своею жертвой или хотя бы благодарностью.
С подобными взглядами они очень хорошо соответствовали обстановке, в
которой жили, и обстановка соответствовала им. Они старались отпробовать
каждый новый диковинный фрукт. Узнать вкус каждого коллекционного коньяка и
отличие вин Роны от вин Корсики и ещЈ от всех иных вин, давимых на
виноградниках Земли. Одеться в каждое платье. Оттанцевать каждый танец.
Искупаться на каждом курорте. Побывать на двух актах каждого необычного
спектакля. Пролистать каждую нашумевшую книжку.
И шесть лучших лет мужского и женского возраста они давали друг другу
всЈ, чего хотел другой из них. Эти шесть лет почти все были -- те самые
годы, когда человечество рыдало в разлуках, умирало на фронтах и под
обвалами городов, когда обезумевшие взрослые крали у детей корки хлеба. И
горе мира никак не овеяло лиц Иннокентия и Дотнары.
Ведь жизнь даЈтся нам только раз!..
Однако, на шестом году их брачной жизни, когда приземлились
бомбардировщики и умолкли пушки, когда дрогнула к росту забитая чЈрной гарью
зелень, и всюду люди вспомнили, что жизнь даЈтся нам только раз, -- в эти
месяцы Иннокентий над всеми материальными плодами земли, которые можно
обонять, осязать, пить, есть и мять -- ощутил безвкусное отвратное
пресыщение.
Он испугался этого чувства, он перебарывал его в себе, как болезнь,
ждал, что пройдЈт -- но оно не проходило. Главное -- он не мог разобраться в
этом чувстве -- в чЈм оно? Как будто всЈ было доступно ему, а чего-то не
было совсем. В двадцать восемь лет, ничем не больной, Иннокентий ощутил во
всей своей и окружающей жизни какую-то тупую безвыходность.
И весЈлые приятели его, с которыми он так прочно был дружен, стали
разнравливаться ему, один показался не умным, другой грубым, третий --
слишком занятым собой.
Но не от друзей только, а от белокурой Дотти, как давно на европейский
манер он называл Дотнару, -- от жены своей, с которой привык ощущать себя
слитно, он {68} теперь отделил себя и отличил.
Эта женщина, когда-то вонзившаяся в него, никогда его не пресыщавшая,
чьи губы не могли ему надоесть даже в самом иссиленном расположении, --
других таких губ он никогда не знал, не встречал, и потому Дотти была
единственная среди всех красивых и умных, -- эта женщина вдруг обнаружилась
перед ним отсутствием тонкости и невыносимостью суждений.
Особенно о литературе, о живописи, о театре замечания еЈ все теперь
оказывались невпопад, драли ухо своей грубостью, непониманием -- а
произносились при этом так уверенно. Только молчать с ней оставалось
по-прежнему хорошо, а говорить -- всЈ трудней.
Их устоявшаяся шикарная жизнь стала стеснять Иннокентия, но Дотти и
слышать не хотела что-нибудь изменять. Больше того, если раньше она
проходила сквозь вещи и без жалости покидала одни для других, лучших, -- то
теперь в ней возникла ненасыть удержать в своЈм постоянном обладании все
вещи на всех квартирах. Два года в Париже Дотти использовала для того, чтоб
отправлять в Москву большие картонки с отрезами, туфлями, платьями, шляпами.
Иннокентию было это неприятно, он говорил ей -- но чем явнее расходились их
намерения, тем категоричнее она была убеждена в своей правоте. Появилась ли
в ней теперь? -- или была, да он не замечал? -- манера неприятно жевать,
даже чавкать, особенно, когда она ела фрукты.
Но не в друзьях, конечно, было дело и не в жене, а в самом Иннокентии.
Ему не хватало чего-то, а чего -- он не знал.
Давно за Иннокентием утвердилось звание эпикурейца -- так называли его,
и он принимал это охотно, хотя сам толком не знал, что это такое. И вот
однажды в Москве, дома, по безделью, пришла ему в голову такая насмешливая
мысль -- почитать, а что, собственно, проповедовал учитель? И он стал искать
в шкафах, оставшихся от умершей матери, книгу об Эпикуре, которая, помнилось
ему с детства, там была.
Самую эту работу -- разборку старых шкафов, Иннокентий начал с
отвратительным ощущением скованности в движениях, лени к тому, что надо было
наклонять- {69} ся, перекладывать тяжести, дышать пылью. Он не привык даже и
к такому труду и очень утомился. Но всЈ же совладал с собой -- и обновляющим
ветерком потянуло на него из глубины этих старых шкафов с их особенным
устоявшимся запахом. НашЈл он между прочим и книгу об Эпикуре и позже как-то
прочЈл еЈ, но не в ней обнаружил для себя главное, а в письмах и жизни своей
покойной матери, которой он никогда не понимал, да и привязан был только в
детстве. Даже смерть еЈ он перенЈс почти равнодушно.
С детскими ранними годами, с посеребренными горнами, взброшенными к
лепному потолку, со "Взвейтесь кострами, синие ночи!" слилось у Иннокентия
первое представление об отце. Самого отца Иннокентий не помнил, тот погиб в
двадцать первом году в Тамбовской губернии при подавлении мятежа, но все
вокруг не уставали говорить сыну об отце -- о знаменитом герое,
прославленном в гражданскую войну матросском военачальнике. Ото всех и везде
слыша эти похвалы, Иннокентий и сам привык очень гордиться отцом, его
борьбой за простой народ против богатеев, погрязших в роскоши. Зато к вечно
озабоченной, о чЈм-то грустящей, всегда обложенной книжками и грелками
матери он относился почти свысока и, как это обычно для сыновей, не
задумывался о том, что у матери не только был он, его детство и его
надобности, но и ещЈ какая-то своя жизнь; что вот она страдает от болезней;
что вот она скончалась в сорок семь лет.
Родителям его почти не пришлось жить вместе. Но мальчишке и об этом не
было повода задуматься, не приходило в голову расспросить мать.
А теперь это всЈ разворачивалось перед ним из писем и дневников матери.
Их женитьба была не женитьба, а что-то вихреподобное, как всЈ в те годы.
Грубо и коротко их столкнули внезапные обстоятельства, и обстоятельства же
мало давали им видеться, и обстоятельства же развели. А мать из этих
дневников оказалась не просто дополнением к отцу, как привык сын, но --
отдельным миром. И узнавал теперь Иннокентий, что мать всю жизнь любила
другого человека, так и не сумев никогда с ним соединиться. Что может быть
только из-за карьеры сына {70} она до смерти носила чужое ей имя.
Перевязанные разноцветными тесЈмками из нежных тканей, в шкафах
хранились связки писем от подруг матери, от друзей, знакомых, артистов,
художников и поэтов, чьи имена были теперь вовсе забыты или вспоминались
ругательно. В старинных тетрадях с синими сафьяновыми обложками шли
по-русски и по-французски дневниковые записи странным маминым почерком --
как будто раненая птичка металась по листу бумаги и неверно процарапывала
свой причудливый след коготком. По многу страниц занимали воспоминания о
литературных вечерах, о драматических спектаклях. Брало за сердце описание,
как мать восторженной девушкой в толпе таких же плачущих от радости
почитателей встречала белой июньской ночью на петербургском вокзале труппу
Художественного театра. Бескорыстное искусство ликовало с этих страниц.
Сейчас не знал Иннокентий такой театральной труппы, да нельзя себе было и
представить, чтобы, встречая еЈ, кто-то не спал бы ночь, кроме тех, кого
погонит Отдел Культуры, выписав через бухгалтерию букеты. И уж конечно
никому не придЈт в голову плакать при встрече.
А дневники вели его дальше и дальше. Были такие странички: "Этические
записи".
"Жалость -- первое движение доброй души", -- говорилось там.
Иннокентий морщил лоб. Жалость? Это чувство постыдное и унизительное
для того, кто жалеет, и для того, кого жалеют, -- так вынес он из школы, из
жизни.
"Никогда не считай себя правым больше, чем других. Уважай чужие, даже
враждебные тебе мнения."
Довольно старомодно было и это. Если я обладаю правильным
мировоззрением, то разве можно уважать тех, кто спорит со мной?
Сыну казалось, что он не читает, а ясно слышит, как мать говорит, еЈ
ломкий голос:
"Что дороже всего в мире? Оказывается: сознавать, что ты не участвуешь
в несправедливостях. Они сильней тебя, они были и будут, но пусть -- не
через тебя."
Шесть лет назад Иннокентий если б и открыл дневники, -- даже не заметил
бы этих строк. А сейчас он читал {71} их медленно и удивлялся. Ничего в них
не было как будто такого уж сокровенного, и даже прямо неверное было -- а он
удивлялся. Старомодны были и самые слова, которыми выражались мама и еЈ
подруги. Они всерьЈз писали с больших букв: Истина, Добро и Красота; Добро и
Зло; этический императив. В языке, которым пользовался Иннокентий и
окружающие его, слова были конкретней и понятней: идейность, гуманность,
преданность,
целеустремлЈнность.
Но хотя Иннокентий был безусловно идеен, и гуманен, и предан, и
целеустремлЈн (целеустремлЈнность больше всего ценили в себе и воспитывали
все его сверстники), а сидя на низкой скамеечке у этих шкафов, он
почувствовал, как подступает что-то из нехватавшего ему.
И фотоальбомы были тут, с чЈткой ясностью старинных фотографий. И
несколько отдельных пачек составляли театральные программки Петербурга и
Москвы. И ежедневная театральная газета "Зритель". И "Вестник
кинематографии" -- как? это уже всЈ было в то время? И стопы, стопы
разнообразных журналов, от одних названий пестрило в глазах: "Апполон",
"Золотое Руно", "Гиперборей", "Пегас", "Мир искусства". Репродукции
неведомых картин, скульптур (и духа их не было в Третьяковке!), театральных
декораций. Стихи неведомых поэтов. Бесчисленные книжечки журнальных
приложений -- с десятками имЈн европейских писателей, никогда не слыханных
Иннокентием. Да что писателей! -- здесь были целые издательства, никому не
известные, как провалившиеся в тартарары: "Гриф", "Шиповник", "Скорпион",
"Мусагет", "Альциона", "Сирин", "Сполохи", "Логос".
Несколько суток просидел он так на скамеечке у распахнутых шкафов,
дыша, дыша и отравляясь этим воздухом, этим маминым мирком, в который
когда-то отец его, опоясанный гранатами, в чЈрном дождевике, вошЈл по ордеру
ЧК на обыск.
В пестроте течений, в столкновении идей, в свободе фантазии и тревоге
предчувствий глянула на Иннокентия с этих желтеющих страниц Россия Десятых
годов, последнего предреволюционного десятилетия, которое Иннокентий в школе
и в институте приучили считать самым позорным, самым бездарным во всей
истории России -- таким {72} безнадЈжным, что не протяни большевики руку
помощи -- и Россия сама собой сгнила бы и развалилась.
Да оно и было слишком говорливо, это десятилетие, отчасти слишком
самоуверенно, отчасти слишком немощно. Но какое разбрасывание стеблей! но
какое расколосье мыслей!
Иннокентий понял, что был обокраден до сих пор.
А Дотнара пришла звать мужа на какой-то прикремлЈвский вечер.
Иннокентий посмотрел на неЈ бессмысленно, потом собрал лоб, вообразил себе
это напыщенное сборище, где все будут друг с другом совершенно согласны, где
все проворно встанут на ноги для первого тоста за товарища Сталина, а потом
будут много есть и пить уже без товарища Сталина, а потом играть в карты
глупо, глупо.
Из невнятной дали он вернулся к жене глазами -- и попросил еЈ ехать
одну. Дотнаре дико показалось, что живой жизни званого вечера можно
предпочесть ковыряние в старых альбомах. Связанные со смутными, но никогда
не умирающими воспоминаниями детства, все эти находки в шкафах много
говорили душе Иннокентия и ничего -- его жене.
Мать добилась своего: встав из гроба, она отняла сына у невестки.
Стронувшись раз, Иннокентий уже не мог остановиться. Если его обманули
в одном -- то, может, и ещЈ в чЈм-нибудь? и ещЈ?
За последние годы разленившийся, отохотившийся учиться (лЈгкость во
французском, который вЈз его карьеру, он приобрЈл ещЈ в младенчестве от
матери), Иннокентий теперь набросился на чтение. Все пресыщенные и
притупленные страсти заменились в нЈм одною: читать! читать!
Но оказалось, что и читать -- это тоже умение, это не просто бегать
глазами по строчкам. Иннокентий открыл, что он -- дикарь, выросший в пещерах
обществоведения, в шкурах классовой борьбы. Всем своим образованием он
приучен был одним книгам верить, не проверяя, другие отвергать, не читая. Он
с юности был ограждЈн от книг неправильных, и читал только заведомо
правильные, оттого укоренилась в нЈм привычка: верить {73} каждому слову,
вполне отдаваться на волю автора. Теперь же, читая авторов противоречащих,
он долго не мог восстать, не мог не поддаваться сперва одному автору, потом
другому, потом третьему. Трудней всего было научиться -- отложивши книгу,
размыслить самому.
... Почему даже выпала из советских календарей как незначительная
подробность Семнадцатого года эта революция, еЈ и революцией стесняются
называть -- Февральская? Лишь потому, что не работала гильотина? Свалился
царь, свалился шестисотлетний режим от единого толчка -- и никто не бросился
поднимать корону, и все пели, смеялись, поздравляли друг друга -- и этому
дню нет места в календаре, где тщательно размечены дни рождения жирных
свиней Жданова и Щербакова?
Напротив, вознесЈн в величайшую революцию человечества -- Октябрь, ещЈ
в двадцатые годы во всех наших книгах называемый переворотом. Однако, в
октябре Семнадцатого в чЈм были обвинены Каменев и Зиновьев? В том, что они
предали буржуазии тайну революции! Но разве извержение вулкана остановишь,
увидевши в кратере? разве перегородишь ураган, получив сводку погоды? Можно
выдать тайну? только узкого заговора! Именно стихийности всенародной вспышки
не было в Октябре, а собрались заговорщики по сигналу...
Тут вскоре назначили Иннокентия в Париж. Ко всем оттенкам мировых
мнений и ко всей эмигрантской русской литературе у него здесь был доступ
(только всЈ же оглядываясь около книжных киосков). Он мог читать, читать и
читать! -- если б не надобно было прежде того служить.
Свою службу, свою работу, которую он до сих пор считал наилучшим,
наиудачным жизненным жребием, -- он впервые ощутил как нечто гадкое.
Служить советским дипломатом -- это значило не только каждый день
декламировать убогие вещи, над которыми смеялись люди со здравым мозгом, это
значило ещЈ иметь те две грудные стенки и два лба, о которых он сказал
Кларе. Главная-то работа была вторая, тайная: встречи с зашифрованными
личностями, сбор сведений, передача инструкций и выплата денег.
В весЈлой молодости, до своего кризиса, Иннокентий {74} не находил эту
заднюю деятельность предосудительной, а даже -- забавной, легко еЈ выполнял.
Теперь она стала ему -- против души, постылой.
Раньше истина Иннокентия была, что жизнь даЈтся нам только раз.
Теперь созревшим новым чувством он ощутил в себе и в мире новый закон:
что и совесть тоже даЈтся нам один только раз.
И как жизни отданной не вернуть, так и испорченной совести.
Но не было, не было вокруг Иннокентия, кому он мог бы всЈ издуманное
рассказать, ни даже жене. Как не поняла и не разделила она его вернувшейся
нежности к умершей матери, так не понимала дальше, зачем можно
интересоваться событиями, которые, пройдя однажды, уже не вернутся больше. А
что он стал презирать свою службу -- это в ужас бы еЈ привело, ведь именно
на этой службе была основана вся их сверкающая успешливая жизнь.
ОтчуждЈнность с женою дошла в прошлом году до того угла, когда
открывать себя становилось уже опасно.
Но и в Союзе, в отпуске, тоже не было близких у Иннокентия. Тронутый
наивным рассказом Клары о поломойке на лестнице, он порывом понадеялся, что
может быть хоть с нею будет хорошо говорить. Однако, с первых же фраз и
шагов той прогулки, Иннокентий увидел, что -- невозможно, непродЈрные
заросли, слишком многое расплетать, разрывать. И даже к тому, что вполне
естественно, что сблизило бы их -- сестре жены пожаловаться на жену -- он
почему-то не расположился.
Вот почему. Тут ещЈ обнаружился странный закон: бесплодно пытаться
развивать понимание с женщиной, если она тебе не нравится телесно --
почему-то замыкаются уста, охватывает бессилие всЈ просказать, проговорить,
не находятся самые открытые откровенные слова.
А к дяде он в тот раз так и не поехал, не собрался, да и что? -- одна
потеря времени. Будут пустые надоедливые расспросы о загранице, аханье.
ПрошЈл ещЈ год -- в Париже и в Риме. В Рим он устроился ехать без жены,
она была в Москве. Зато вернувшись, узнал, что уже делил еЈ с одним офицером
ген- {75} штаба. С упрямой убеждЈнностью она и не отрекалась, а всю вину
перекладывала на Иннокентия: зачем он оставлял еЈ одну?
Но не ощутил он боли потери, скорей -- облегчение. С тех пор четыре
месяца он служил в министерстве, всЈ время в Москве, но жили они как чужие.
Однако о разводе не могло быть речи -- развод губителен для дипломата.
Иннокентия же предполагалось переводить в сотрудники ООН, в Нью-Йорк.
Новое назначение нравилось ему -- и пугало. Иннокентий полюбил идею ООН
-- не устав, а какой она могла бы быть при всеобщем компромиссе и
доброжелательной критике. Он вполне был и за мировое правительство. Да что
другое могло спасти планету?.. Но так шли в ООН шведы или бирманцы или
эфиопы. А его толкал в спину железный кулак -- не для того. Его и туда
толкали с тайным заданием, задней мыслью, второй памятью, ядовитой
внутренней инструкцией.
В эти московские месяцы нашлось время и поехать к дяде в Тверь.