61. Тверской дядюшка

Не случайно не было квартиры на адресе, чему удивлялся Иннокентий, --
искать не пришлось. Это оказался в мощеном переулке без деревьев и
палисадников одноэтажный кривенький деревянный дом среди других подобных.
Что не так ветхо, что здесь открывается -- калитка при воротах или
скособоченная, с узорными филенками, дверь дома -- не сразу мог Иннокентий
понять, стучал туда и сюда. Но не открывали и не отзывались. Потряс калитку
-- заколочено, толкнул дверь -- не подалась. И никто не выходил.
Убогий вид дома еще раз убеждал его, что зря он приехал.
Он обернулся, ища, кого бы спросить в переулке -- но весь квартал в
полуденном солнце в обе стороны был пустынен. Впрочем, из-за угла с двумя
полными вЈдрами вышел старик. Он нЈс напряжЈнно, однажды приспоткнул- {76}
ся, но не останавливался. Одно плечо у него было приподнято.
Вслед за своей тенью, наискосок, как раз он сюда и шЈл и тоже глянул на
посетителя, но тут же под ноги. Иннокентий шагнул от чемодана, ещЈ шагнул:
-- Дядя Авенир?
Не столько нагнувшись спиною, сколько присев ногами, дядя аккуратно,
без проплеска, поставил вЈдра. Распрямился. Снял блин желто-грязной кепчЈнки
со стриженой седой головы, тем же кулаком вытер пот. Хотел -- сказать, не
сказал, развЈл руки, и вот уже Иннокентий, склонясь (дядя на полголовы
ниже), уколол свою гладкую щеку о дядины запущенные бородку и усы, а ладонью
попал как раз на угловато-выпершую лопатку, из-за которой и плечо было
кривое.
Обе руки на отстоянии дядя положил снизу вверх на плечи Иннокентию и
рассматривал.
Он собирался торжественно.
А сказал:
-- Ты... что-то худенек...
-- Да и ты...
Он не только худ, он был, конечно, со многими немочами и недомогами, но
сколько видно было за солнцем, глаза дядины не покрылись старческим туском и
отрешЈнностью. Он усмехнулся, больше правой стороною губ:
-- Я-то!.. У меня банкетов не бывает... А ты -- почему?
Иннокентий порадовался, что по совету Клары купил колбас и копчЈной
рыбы, чего в Твери не должно быть ни за что. Вздохнул:
-- Беспокойства, дядя...
Дядя разглядывал глазами живыми, хранящими силу:
-- Смотря -- от чего. А то так -- и ничего.
-- И далеко воду носишь?
-- Квартал, квартал, ещЈ половинка. Да небольшие.
Иннокентий нагнулся донести вЈдра, оказались тяжЈлые, будто донья из
чугуна.
-- Хе-е-е... -- шЈл дядя сзади, -- из тебя работничек! Непривычка...
Обогнал, отпер дверь. В коридорце, подхватывая за дужки, помог вЈдрам
на лавку. А щегольский синий че- {77} модан опустился на косой пол из шатких
несогнанных половиц. Тут же заложена была дверь засовом, как будто дядя
ждал, что ворвутся.
Были в коридорце низкий потолок, скудное окошко к воротам, две чуланных
двери да две человеческих. Иннокентию стало тоскливо. Он никогда так не
попадал. Он досадовал, что приехал, и подыскивал, как бы соврать, чтобы
здесь не ночевать, к вечеру уехать.
И дальше, в комнаты и между комнатами, все двери были косые, одни
обложены войлоком, другие двустворчатые, со старинной фигурной строжкой. В
дверях во всех надо было кланяться, да и мимо потолочных ламп голову
обводить. В трЈх небольших комнатках, все на улицу, воздух был нелЈгкий,
потому что вторые рамы окон навечно вставлены с ватой, стаканчиками и
цветной бумагой, а открывались лишь форточки, но и в них шевелилась
нарезанная газетная лапша: постоянное движение этих частых свисающих полосок
пугало мух.
В такой перекошенной придавленной старой постройке с малым светом и
малым воздухом, где из мебели ни предмет не стоял ровно, в такой унылой
бедности Иннокентий никогда не бывал, только в книгах читал. Не все стены
были даже белены, иные окрашены темноватой краской по дереву, а "коврами"
были старые пожелтевшие пропыленные газеты, во много слоев зачем-то
навешенные повсюду: ими закрывались стЈкла шкафов и ниша буфета, верхи окон,
запечья. Иннокентий попал как в западню. Сегодня же уехать!
А дядя, нисколько не стыдясь, но даже чуть ли не с гордостью водил его
и показывал угодья: домашнюю выгребную уборную, летнюю и зимнюю, ручной
умывальник, и как улавливается дождевая вода. Уж тем более не пропадали тут
очистки овощей.
ЕщЈ какая придЈт жена! И что за бельЈ у них на постелях, можно заранее
вообразить!
А с другой стороны это был родной мамин брат, он знал жизнь мамы с
детства, это был вообще единственный кровный родственник Иннокентия -- и
сорваться сейчас же, значит не доузнать, не додумать даже о себе.
Да самого-то дяди простота и правобокая усмешка располагали Иннокентия.
С первых же слов что-то почув- {78} ствовалось в нЈм больше, чем было в двух
коротких письмах.
В годы всеобщего недоверия и преданности кровное родство даЈт уже ту
первую надЈжность, что этот человек не подослан, не приставлен, что путь его
к тебе -- естественный. Со светлыми разумниками не скажешь того, что с
кровным родственником, хоть и тЈмным.
Дядя был не то, что худ, но -- сух, только то и оставалось на его
костях, безо чего никак нельзя. Однако такие-то и живут долго.
-- Тебе точно сколько ж лет, дядя?
(Иннокентий и неточно не знал.)
Дядя посмотрел пристально и ответил загадочно:
-- Я -- ровесничек.
И всЈ смотрел, не отрываясь.
-- Кому?
-- Са-мо-му.
И смотрел.
Иннокентий со свободою улыбнулся, это-то было для него пройденное: даже
в годы восторгов кряду всем, Сам оскорблял его вкус дурным тоном, дурными
речами, наглядной тупостью.
И не встретив почтительного недоумения или благородного запрета, дядя
посветлел, хмыкнул шутливо:
-- Согласись, нескромно мне первому умирать. Хочу на второе место
потесниться.
Засмеялись. Так первая искра открыто пробежала между ними. Дальше уже
было легче.
Одет дядя был ужасно: рубаха под пиджаком непоказуемая; у пиджака
облохмачены, обшиты и снова обтЈрты воротник, лацканы, обшлага; на брюках
больше латок, чем главного материала, и цвета различались -- просто серый,
клетчатый и в полоску; ботинки столько раз чинены, наставлены и нашиты, что
стали топталами колодника. Впрочем, дядя объяснил, что этот костюм -- его
рабочий, и дальше водяной колонки и хлебного магазина он так не выходит.
Впрочем, и переодеться он не спешил.
Не задерживаясь в комнатах, дядя повЈл Иннокентия смотреть двор. Стояло
очень тепло, безоблачно, безветренно.
Двор был метров тридцать на десять, но зато весь це- {79} ликом дядин.
Плохонькие сарайчики да заборцы со щелями отделяли его от соседей, но --
отделяли. В этом дворе было место и мощЈной площадке, мощЈной дорожке,
резервуару дождевой, корытному месту, и дровяному, и летней печке, было
место и саду. Дядя вЈл и знакомил с каждым стволом и корнем, кого Иннокентий
по одним листьям, уже без цветов и плодов, не узнал бы. Тут был куст
китайской розы, куст жасмина, куст сирени, затем клумба с настурциями,
маками и астрами. Были два раскидистых пышных куста чЈрной смородины, и дядя
жаловался, что в этом году они обильно цвели, а почти не уродили -- из-за
того, что в пору опыления ударили холода. Была одна вишня и одна яблоня, с
ветвями, подпЈртыми от тяжести колышками. Дикие травинки были всюду вырваны,
а каким полагалось -- те росли. Тут много было ползано на коленях и работано
пальцами, чего Иннокентий и оценить не мог. ВсЈ же он понял:
-- А тяжело тебе, дядя! Это сколько ж нагибаться, копать, таскать?
-- Этого я не боюсь, Иннокентий. Воду таскать, дрова колоть, в земле
копаться, если в меру -- нормальная человеческая жизнь. Скорей удушишься в
этих пятиэтажных клетках в одной квартире с передовым классом.
-- С кем это?
-- С пролетариатом. -- ЕщЈ раз проверяюще примерился старик. -- Кто
домино как гвозди бьЈт, радио не выключает от гимна до гимна. Пять часов
пятьдесят минут остаЈтся спать. Бутылки бьют прохожим под ноги, мусор
высыпают вон посреди улицы. Почему они -- передовой класс, ты задумывался?
-- Да-а-а, -- покачал Иннокентий. -- Почему передовой -- этого и я
никогда не понимал.
-- Самый дикий! -- сердился дядя. -- Крестьяне с землЈй, с природой
общаются, оттуда нравственное берут. Интеллигенты -- с высшей работой мысли.
А эти -- всю жизнь в мЈртвых стенах мЈртвыми станками мЈртвые вещи делают --
откуда им что придЈт?
Шли дальше, приседали, разглядывали.
-- Это -- не тяжело. Здесь все работы мне -- по совести. Помои выливаю
-- по совести. Пол скребу -- по совести. Золу выгребать, печку топить --
ничего дурного {80} нет. Вот на службах -- на службах так не поживЈшь. Там
надо гнуться, подличать. Я отовсюду отступал. Не говорю учителем --
библиотекарем, и то не мог.
-- А что так трудно библиотекарем?
-- Пойди попробуй. Хорошие книги надо ругать, дурные хвалить. Незрелые
мозги обманывать. А какую ты назовЈшь работу по совести?
Иннокентий просто не знал никаких вообще работ. Его единственная --
была против.
А дом этот -- Раисы Тимофеевны, давно уже. И работает -- только Раиса
Тимофеевна, она медсестра. У неЈ взрослые дети, они отделились. Она дядю
подобрала, когда ему было очень худо -- и душевно, и телесно, и в нищете.
Она его выходила, и он ей всегда благодарен. Она работает на двух ставках.
Нисколько дяде не обидно готовить, мыть посуду и все женские домашние
работы. Это -- не тяжело.
За кустами, у самого забора, как полагается настоящему саду, была врыта
укромная скамья, дядя с племянником сели.
Это не тяжело, вЈл и вЈл своЈ дядя, с упрямством яснорассудочной
старости. Это -- естественно, жить не на асфальте, а на клочке земли,
доступном лопате, пусть весь клочок -- три лопаты на две. Он уже десять лет
так живЈт, и рад, и лучшего жребия ему не надо. Какие б заборы ни хилые, ни
щелястые -- а это крепость, оборона. Снаружи входит только вредное -- или
радио, или повестка о налоге, или распоряжение о повинностях. Каждый чужой
стук в дверь -- всегда неприятность, с приятным ещЈ не приходили.
Это не тяжело. Есть тяжелее гораздо.
Что же?
В своЈм перелатанном, в кепчЈнке-блине, дядя с выдержкой и с последним
ещЈ недовереньем косился на Иннокентия. Ни за два часа, ни за два года
нельзя было доступиться до того с чужим. Но этот мальчик уже кое-что
понимал, и свой был, и -- вытяни, вытяни, мальчик!
-- Тяжелей всего, -- завершил дядя с нагоревшим, накалЈнным чувством,
-- вывешивать флаг по праздникам. Домовладельцы должны вывешивать флаг. --
(Дальше всЈ будет открыто или всЈ закрыто!) -- Принудитель- {81} ная
верность правительству, которое ты, может быть... не уважаешь.
Вот тут и имей глаза! -- безумец или мудрец заикается перед тобой в
затЈрханном истощЈнном обличьи. Когда он откормлен, в академической мантии и
говорить не торопится -- тогда все согласятся, что мудрец.
Иннокентий не откинулся, не пустился возражать. Но всЈ же дядя вильнул
за проверенную широкую спину:
-- Ты -- Герцена сколько-нибудь читал? По-настоящему?
-- Да что-то... вообще... да.
-- Герцен спрашивает, -- набросился дядя, наклонился со своим косым
плечом (ещЈ в молодости позвоночник искривил над книгами), -- где границы
патриотизма? Почему любовь к родине надо распространять и на всякое еЈ
правительство? Пособлять ему и дальше губить народ?
Просто и сильно. Иннокентий переспросил, повторил:
-- Почему любовь к родине надо распро...?
Но это уже было у другого забора, там дядя оглядывался на щели, соседи
могут подслушать.
Хорошо они стали с дядей говорить, Иннокентий уже и в комнатах не
задыхался, и не собирался уезжать. Странно, шли часы -- и незаметно, и всЈ
интересно. Дядя даже бегал живо -- в кухню и назад, в кухню и назад.
Вспоминали и маму, и старые карточки смотрели, и дядя дарил. Но он был
намного старше мамы, и общей юности не было у них.
Пришла с работы Раиса Тимофеевна, крутая женщина лет пятидесяти,
неприветливо поздоровалась. Иннокентию передалось замешательство дяди, и он
тоже ощутил странную робость, что она сейчас всЈ развалит им. За стол под
тЈмной клеЈнкой сели не то обедать, не то ужинать. Непонятно, что б они тут
ели, если б Иннокентий не привЈз полчемодана с собой и ещЈ не отрядил бы
дядю за водкой. Своих подрезали они помидоров только. Да картошку.
Но щедрость родственника и редкостная еда вызвали радость в глазах
Раисы Тимофеевны и избавили Иннокентия от ощущения вины -- своих неприездов
раньше, своего приезда теперь. Выпили по рюмочке, по другой. {82} Раиса
Тимофеевна стала высказывать обиду, как неправильно живЈт еЈ непутЈвый: не
только не может ужиться нигде в учреждении из-за своего плохого характера,
но ладно бы, хоть бы дома спокойно сидел! Нет, его тянет последние
двугривенные нести покупать какие-то газеты, а то "Новое время", а оно
дорогое -- и газеты ведь не для удовольствия, а бесится над ними, потом
ночами сидит, строчит ответы на статьи, но и в редакции их не посылает, а
через несколько дней даже и сжигает, потому что и хранить их немыслимо. Этим
пустописательством у него полдня занято. ЕщЈ ходит слушать заезжих лекторов
по международному положению -- и каждый раз страх, что домой не вернЈтся,
что подымется и задаст вопрос. Но нет, не задаЈт, ворочается цел.
Дядя почти не возражал молодой жене, посмеивался виновато. Но и надежды
на исправление не подавала его правобокая усмешка. Да Раиса Тимофеевна будто
и жалилась не всерьЈз, отчаялась давно. И двугривенных последних не лишала.
Темноватый, с неукрашенными стенами, голый и скупой дом их стал уютней,
когда закрыли ставни -- успокоительное отделение от мира, потерянное нашим
веком. Каждая ставня прижималась железной полосою, а от неЈ болт через
прорезь просовывался в дом, и здесь его проушина заклинивалась костыльком.
Не от воров это надобилось им, тут бы и через распахнутые окна нечем
поживиться, но при запертых болтах размягчалась настороженность души. Да им
бы нельзя иначе: тротуарная тропка шла у самых окон, и прохожие как в
комнату входили всякий раз своим топотом, говором и руганью.
Раиса Тимофеевна рано ушла спать, а дядя в средней комнате, тихо
двигаясь и тихо говоря (слышал он тоже безущербно), открыл племяннику ещЈ
одну свою тайну: эти жЈлтые газеты, во много слоев навешенные будто от
солнца или от пыли -- это был способ некриминального хранения самых
интересных старых сообщений. ("А почему вы именно эту газету храните,
гражданин?" -- "А я еЈ не храню, какая попалась!") Нельзя было ставить
пометок, но дядя на память знал, что в каждой искать. И удобной стороной они
были повешены, чтобы каждый раз не разнимать пачку. {83} Ставши на два стула
рядом, дядя в очках, они над печкой прочли в газете 1940 года у Сталина: "Я
знаю, как германский народ любит своего фюрера, поэтому я поднимаю тост за
его здоровье!" А в газете 1924 года на окне Сталин защищал "верных ленинцев
Каменева и Зиновьева" от обвинений в саботаже октябрьского переворота.
Иннокентий увлЈкся, втянулся в эту охоту, и даже при слабой
сороковаттной лампочке они бы долго ещЈ лазали и шелестели, разбирая
выблекшие полустЈртые строчки, но по укорному кашлю жены за стеной дядя
смешался и сказал:
-- ЕщЈ завтра день будет, ты ж не уедешь? А сейчас тушить надо,
нагорает много. И скажи, почему так дорого за электричество берут? Сколько
ни строим электростанций -- не дешевеет.
Погасили. Но спать не хотелось. И в третьей маленькой комнатке, где
Иннокентию было постлано, а дядя сел к нему на постель, они шЈпотом ещЈ часа
два проговорили с захваченностью влюблЈнных, которым не нужно освещения для
воркотни.
-- Только обманом, только обманом! -- настаивал дядя. В темноте его
голос без дребезга ничем не выявлял старика. -- Никакое правительство,
ответственное за свои слова... "Мир народам, штык в землю!" -- а через год
уже "Губдезертир" ловил мужичков по лесам да расстреливал напоказ! Царь так
не делал... "Рабочий контроль над производством" -- а где ты хоть месяц
видел рабочий контроль? Сразу всЈ зажал государственный центр. Да если б в
семнадцатом году сказали, что будут нормы выработки и каждый год
увеличиваться -- кто б тогда за ними пошЈл? "Конец тайной дипломатии, тайных
назначений" -- и сразу гриф "секретно" и "совсекретно". Да в какой стране,
когда знал народ о правительстве меньше, чем у нас?
В темноте особенно легко перепрыгивались десятилетия и предметы, и вот
уже толковал дядя, что всю войну 41-го года во всех областных городах
простояли крупные гарнизоны НКВД, не шевелимые на фронт. А царь всю гвардию
перемолол, внутренних войск против революции не имел. А бестолковое
Временное и вовсе ника- {84} кими войсками не владело.
И -- ещЈ об этой последней, советско-германской. Как ты еЈ понимаешь?
Легко говорилось! Иннокентий как привычное свободно формулировал такое,
до чего без диалога никогда не доходила надобность:
-- Я так понимаю: трагическая война. Мы родину отстояли -- и мы еЈ
потеряли. Она окончательно стала вотчиной Усача.
-- Мы уложили, конечно, не семь миллионов! -- торопился и дядя. -- И
для чего? Чтобы крепче затянуть на себе петлю. Самая несчастная война в
русской истории...
И опять -- о Втором съезде советов: он был от трЈхсот совдепов из
девятисот, он не был полномочен и никак не мог утверждать Совнарком.
-- Да что ты говоришь?..
Уже по два раза "спокойной ночи" сказали, и дядя спрашивал, оставить ли
дверь открытой, душновато, -- но тут про атомную бомбу почему-то всплыло, и
он вернулся, шептал яро:
-- Ни за что сами не сделают!
-- Могут и сделать, -- чмокал Иннокентий. -- Я даже слышал, что на днях
будет испытание первой бомбы.
-- Брехня! -- уверенно говорил дядя. -- Объявят, а -- кто проверит?..
Такой промышленности у них нет, двадцать лет делать надо.
Уходил и ещЈ возвращался:
-- Но если сделают -- пропали мы, Инок. Никогда нам свободы не видать.
Иннокентий лежал навзничь, глотал глазами густую темноту.
-- Да, это будет страшно... У них она не залежится... А без бомбы они
на войну не смеют.
-- Но и никакая война -- не выход, -- возвращался дядя. -- Война --
гибель. Война страшна не продвижением войск, не пожарами, не бомбЈжками --
война прежде всего страшна тем, что отдаЈт всЈ мыслящее в законную власть
тупоумия... Да впрочем, у нас и без войны так. Ну, спи.
Домашние дела не терпят небрежения: на завтра к {85} своим чередным
добавились обойденные сегодня. Утром, уходя на рынок, дядя снял две газетных
пачки, и Иннокентий, уже зная, что вечером не почитаешь, спешил смотреть их
при дневном свете. Высушенные пропыленные листы неприятно осязались,
противный налЈт оставался на подушечках пальцев. Сперва он их мыл, оттирал,
потом перестал замечать налЈт, как перестал замечать все недостатки дома,
кривые полы, малый свет оконок и дядину обтрЈпанность. Чем давнее год, тем
дивнее было читать. Он уже знал, что и сегодня не уедет.
Поздно к вечеру опять пообедали втроЈм, дядя пободрел, повеселел,
вспоминал студенческие годы, философский факультет и весЈлое шумное
студенческое революционерство, когда не было места интереснее тюрьмы. А к
партии он никогда не примкнул ни к какой, видя во всякой партийной программе
насилие над волей человека и не признавая за партийными вождями пророческого
превосходства над человечеством.
Вперебой его воспоминаниям Раиса Тимофеевна рассказывала про свою
больницу, про всеобщую огрызливую ожесточЈнную жизнь.
Снова закрыли ставни и заложили болты. Теперь дядя открыл сундук в
чулане и оттуда, при керосиновой лампе -- сюда проводки не было, вынимал
пронафталиненные тЈплые вещи, и просто тряпьЈ. И, подняв лампу, показал
племяннику своЈ сокровище на дне: крашеное гладкое дно устилала "Правда"
второго дня октябрьского переворота. Шапка была: "Товарищи! Вы своею кровью
обеспечили созыв в срок хозяина земли Русской -- Учредительного Собрания!"
-- Ведь голосования ещЈ не было тогда, понимаешь? ЕщЈ не знали, как
мало их выберут.
Снова долго, аккуратно укладывал сундук.
На Учредительном Собрании скрестились судьбы родственников Иннокентия:
отец его АртЈм был средь главных сухопутных матросов, разогнавших поганую
учредилку, а дядя Авенир -- манифестант в поддержку заветного
Учредительного.
Та манифестация, где шагал дядя, собиралась у Троицкого моста. Стоял
мягкий пасмурный зимний день без ветра и снегопада, так что у многих
раскрыты были гру- {86} ди из-под шуб. Очень много студентов, гимназистов,
барышень. Почтовики, телеграфисты, чиновники. И просто отдельные разные
люди, как дядя. Флаги -- красные, флаги социалистов и революции, один-два
кадетских бело-зелЈных. А другая манифестация, от заводов Невской стороны --
та вся социал-демократическая и тоже под красными флагами.
Этот рассказ опять пришЈлся на позднее вечернее время, снова в темноте,
чтобы не раздражать Раису Тимофеевну. Дом был закрыт и тревожно тЈмен, как
все дома России в глухое потерянное время раздоров и убийств, когда
прислушивались к уличным грозным шагам и выглядывали в щЈлки ставен, если
была луна.
Но сейчас не было луны, и уличный фонарь неблизко, и ставенные доски
сплочены -- и такое месиво темноты внутри, что только через распахнутую
дверь слабый боковой из коридора отсвет дворового незагороженного окна
позволял отличить от ночи не контуры дядиной головы, а иногда лишь еЈ
движения. Не поддержанный блистаньем глаз, ни мукой лицевых складок, тем
безвозрастней и убеждЈнней внедрялся дядин голос:
-- Мы шли невесело, молча, не пели песен. Мы понимали важность дня, но
если хочешь даже и не понимали: что это будет единственный день
единственного русского свободного парламента -- на пятьсот лет назад, на сто
лет вперЈд. И кому ж этот парламент был нужен? -- сколько нас изо всей
России набралось? Тысяч пять... Стали по нас стрелять -- из подворотен, с
крыш, там уже и с тротуаров -- и не в воздух стрелять, а прямо в открытые
груди... С упавшим выходило двое-трое, остальные шли... От нас никто не
отвечал, и револьвера ни у кого не было... До Таврического нас и не
допустили, там густо было матросов и латышских стрелков. Латыши выправляли
нашу судьбу, что с Латвией будет -- они не догадывались... На Литейном
красногвардейцы перегородили дорогу: "Расходитесь! На панель!" И стали
пачками стрелять. Одно красное знамя красногвардейцы вырвали... ещЈ тебе о
тех красногвардейцах бы рассказать... древко сломали, знамя топтали...
Кто-то рассеялся, кто-то бежал назад. Так ещЈ в спину стреляли и убивали.
Как легко этим красногвардейцам стрелялось - {87} по мирным людям и в спину,
ты подумай -- ведь ещЈ никакой гражданской войны не было! А нравы -- уже
были готовы.
Дядя подышал громко.
-- ...А теперь Девятое января -- черно-красное в календаре. А о Пятом
даже шептать нельзя.
ЕщЈ подышал.
-- И уже тогда этот подлый приЈм: демонстрацию нашу, мол, почему
расстреливали? Потому что -- калединская!.. Что в нас было калединского?
Внутренний противник -- это не всем понятно: ходит среди нас, говорит на
нашем языке, требует какой-то свободы. Надо обязательно отделить его от нас,
связать его с внешним врагом -- и тогда легко, хорошо в него стрелять.
И молчание в темноте -- особенно ясное, нерассеянное.
Скрипя старой сеткой, Иннокентий подтянулся выше, к спинке.
-- А в самом Таврическом?
-- Крещенская ночь? -- Дядя дух перевЈл. -- Что в Таврическом? --
охлос, толпа. Оглушу тебя трЈхпалым свистом... Мат стоял громче и гуще
ораторов. Прикладами грохали об пол, надо, не надо. Ведь -- охрана! Кого --
от чего?.. Матросики и солдатики, половина пьяных -- в буфете блевали, на
диванах спали, по фойе лузгали семячки... Нет, ты стань на место
какого-нибудь депутата, интеллигента, и скажи -- как с этими стервами быть?
Ведь даже за плечо его потрогать нельзя, ведь даже мягко нельзя ему
выговорить -- это будет наглая контрреволюция! оскорбление святой
охлократии! Да у них пулемЈтные ленты крест-накрест. Да у них на поясах
гранаты и маузеры. В зале заседаний Учредительного они и среди публики сидят
с винтовками и в проходах стоят с винтовками -- и на ораторов наводят,
целятся в виде упражнения. Там про какой-то демократический мир, про
национализацию земли -- а на него двадцать дул наведено, мушка совмещена с
прорезью прицела, убьют -- дорого не возьмут и извиняться не будут, выходи
следующий!.. Вот это надо понять: оратору винтовкой в рот! -- в этом их
суть! Такими они Россию взяли, такими всегда были, такими и помрут! В чЈм
другом, в этом -- никогда не пе- {88} ременятся... А Свердлов рвЈт звонок у
старейшего депутата, отталкивает его, не даЈт открыть. Из ложи правительства
Ленин посмеивается, наслаждается, а нарком Карелин, левый эсер -- так
хохочет!! Ума ж не хватает, что дорого -- начать, через полгода и ваших
передушат... Ну, а дальше сам знаешь, в кино видел... Комиссар
тупенко-дубенко-Дыбенко послал закрыть ненужное заседание. С пистолетами и в
лентах поднимаются матросики к председателю...
-- И мой отец?!
-- И твой отец. Великий герой гражданской войны. И почти в те самые
дни, когда мама... уступила ему... Они очень любили лакомиться нежными
барышнями из хороших домов. В этом и видели они сласть революции.
Иннокентий весь горел -- лбом, ушами, щеками, шеей. Его обливал огонь
как будто собственного участия в подлости.
Дядя упЈрся об его колено и -- ближе, ближе -- спросил:
-- А ты никогда не ощущал правоту этой истины: грехи родителей падают
на детей?.. И от них надо отмываться?